Надежда Николаевна Мамаева 
ДНК Творца

Волшебная академия (АСТ) – 

Магометрия – 2

Издательский текст http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=23857872
«ДНК Творца»: Издательство АСТ; М.; 2017
ISBN 978-5-17-101840-5
Аннотация

Приличным невестам полагается после свадьбы жить с супругом в согласии долго и счастливо. Неприличным – сбегать из-под венца. Светлане же, едва отзвучали слова брачной клятвы, пришлось спасать мужа из инквизиторских застенков. Когда друзья – враги, а противник готов подставить плечо в трудную минуту, стирается граница между правдой и ложью, а ответ на вопрос: «Кто виноват?» – хранит глубь веков. Спасая любимого от смертного приговора, юной чародейке предстоит прогуляться по еретическому костру времен Возрождения, в эпоху галантного века умыкнуть венецианского дожа, а в век двадцать первый – угнать осла. И все это ради того, чтобы найти настоящего преступника.

Надежда Мамаева
ДНК Творца

© Н. Мамаева, 2017
© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

Автор сердечно благодарит: 
Светлану – за внимание к деталям, 
Максима – за терпение и присутствие 
и дорогих читателей – за поддержку. 

Пролог

Рим, 1584 г. 

– Сей отступник, поправший заветы Священного Писания, обвиняется в ереси, поклонении Сатане и приспешникам его, чернокнижии и наведении мора, – речь обвинителя звучала размеренно и торжественно.
Худой парнишка, привязанный к столбу, стоял, опустив голову. Колтуны в его грязных, неровно обстриженных волосах, разбитые губы, тощее голое плечо, видневшееся в разорванном вороте рубахи, – облик был красноречивее любых слов.
«И этого почти ребенка светский суд Рима признал одним из опаснейших поборников Люцифера?» – Я невольно подивилась богатству воображения святош.
Меж тем обвинитель в красной сутане продолжал:
– И приговаривается к смертной казни через сожжение.
Палач подошел с факелом к сложенным у ног парнишки вязанкам хвороста. Больше медлить было нельзя. Я собиралась нарушить самое главное правило всех чародеев: невмешательство в жизнь обычных смертных, но иного выбора у меня просто не было.
Длинные рукава бесформенной серой хламиды, капюшон, опущенный на лицо, – такая же, как и тысячи пришедших сегодня на площадь. Как же! Такое событие: сожжение на костре колдуна! Вот только цель, в отличие от ротозеев, у меня была несколько иная.
Сняла пистолет с предохранителя и, вскинув руку, выстрелила, целясь в красносутанника, а потом и в стражников с арбалетами.
Поборник слова Божьего упал как подкошенный, и тут началась она – паника. Народ, до этого алчущий зрелища мучений парнишки, ринулся прочь с площади. Нет ничего страшнее толпы, ибо она неуправляема и беспощадна в своем диком, животном страхе.
Меня не снесло людской волной, не вмяло и не затоптало лишь потому, что я стояла не в центре, а почти в первых рядах зрителей. Работая локтями, буквально пробивая себе путь, двинулась против бешеного потока. Мне нужно было добраться до него, до этого чертова несносного мальчишки, ведь он был моим единственным шансом спасти мужа, отца нашего ребенка.

Глава первая
Римское резюме

Казань, май 2018 г. 

Свадьба – не только красивое русское слово. Свадьба – это мечта, это сказка родом из детства, это то, чем должна заканчиваться каждая приличная история любви. По наивности я тоже так думала. Но вот сейчас, стоя перед зеркалом в длинном белом платье, отчетливо понимала, что свадьба – это еще и безумное волнение, закрученное в спираль событий. Да, приятных, но оттого не менее нервных.
Мама в очередной раз расправила фату и, обняв меня за плечи, посмотрела в наше с ней отражение.
– Не верится, что ты такая взрослая. Для меня ты все та же маленькая озорница. И даже немного страшно отдавать тебя замуж за этого демона.
Я лишь улыбнулась ей в ответ. А что тут скажешь? Мой будущий супруг был демонюкой во всех смыслах этого слова. Наличествовали и рога и хвост, а еще вредный характер и язвительность, приправленная аристократическим воспитанием и потому раздражавшая вдвойне. Но, наверное, это одна из особенностей любви: видеть недостатки и все равно быть рядом, дышать одним воздухом, засыпать и просыпаться, понимая, что рядом с тобой – такой родной, близкий, и никого другого не надо.
– И все-таки я надеялась, что ты выберешь в мужья обычного человека, – мама печально вздохнула, в очередной раз напомнив о теме, которую мы не единожды обсуждали.
Я уже хотела отстраниться, чтобы прервать ее, но она продолжила, удержав руку на моем плече:
– Но я вижу, как сияют твои глаза, помню, как этот рыжий демон добивался у нас с отцом благословения на ваш брак… И искренне надеюсь, что у вас все будет хорошо. Для матери нет большей радости, чем видеть счастье на лице своего ребенка.
За окном раздался настойчивый сигнал: водитель одной из машин свадебного кортежа в очередной раз напоминал, что ни в ЗАГСе, ни в церкви нас вечно ждать не будут.
Я невольно улыбнулась, вспоминая, как горячо Лим настаивал именно на религиозной церемонии, утверждая, что брак должен связывать души, а не быть бумажной формальностью. Из уст демона слышать это было странно вдвойне. Но как пояснил мой будущий супруг, важен даже не сам церковный обряд, а тот, кто его проводит. Помыслы и дела духовника должны быть чисты. Именно такой человек может соединить души. В сутане он или без.
Мне оставалось согласиться с этой причудой любимого, хотя я мало что поняла. Лишь то, что маги верят в высшие силы, но как-то по-другому, не олицетворяя их, как простые обыватели. Для них один бог – это любовь, доброта и свет, другой – ярость, месть, сжигающий все и вся огонь, третий – темнота и безнадежность. Были еще и другие – я не запомнила.
По одной из легенд, частица этих богов есть в каждом чародее, в каждом человеке. И соединить души может лишь тот, у кого в сердце есть свет. Поэтому-то Лим выбирал священника для обряда очень придирчиво.
Не знаю, о чем думал убеленный сединами сухонький дедок в рясе, к которому будущий супруг пристал не хуже банного листа с пространными на первый взгляд вопросами, но я бы на месте церковника минут через пять огрела рыжего кадилом. Демон с профессиональной педантичностью выяснил чуть ли не всю биографию святого отца, начиная с ползункового возраста, а потом еще минут пять сверлил его взглядом, словно делая рентген души.
Итогом всего этого безобразия и была сегодняшняя церемония. И если торжественное до оскомины «объявляю вас мужем и женой» работницы ЗАГСа вызывало желание поскорее смыться, то венчание – стойкое дежавю. Я стояла и безрезультатно пыталась спрятать улыбку, памятуя о том, чем все закончилось в прошлый раз.
Вечером, в узком кругу близких, на открытой террасе одного из ресторанчиков, приютившихся на набережной Волги, мы наконец отпраздновали нашу свадьбу. С моей стороны были лишь родные, ибо Светлана Смирнова официально умерла (правду знали только мои родители), а новоявленная миру Алсу Шигапова обзавестись новыми и, главное, близкими друзьями не успела. Лима пришли поздравить коллеги и друзья. Впрочем, наличествовал еще его дядя, чей острый язык можно было использовать вместо газонокосилки.
Когда на небо выкатилась полная, белая до серебра луна, а майский свадебный вечер опьянил окончательно, наступило время прощаться с гостями.
Для всех друзей Лима, кроме Аарона, весь вечер притворно вздыхавшего и напропалую флиртовавшего с официантками, я была не бывшей институткой, а внезапно вспыхнувшей татарской любовью со слабым магическим даром. Столь малым, что и обучаться в каком-либо заведении для чародеев не имело особого смысла.
– Ну, рыжий прохвост, вот от кого, от кого, а от тебя я не ожидал такой прыти. Закоренелый холостяк, и, поди ж ты, влюбился без памяти. – Молодой наг, на котором лежал морок студента-шалопая, похлопал Лима по плечу.
Теплый ветер с реки играл в волосах, а приятная вечерняя усталость обволакивала. Оттого вмешиваться в мужской разговор не хотелось. Я просто прижималась к мужу и счастливо улыбалась.
– Франческо, я посмотрю на тебя через пару лет, когда ты окажешься на моем месте, – супруг хитро прищурился.
– А ведь вполне могу, – наг задумчиво почесал затылок. – Тем более, пока нет нового Распределителя, можно не опасаться, что после двадцати семи тебе накинут ярмо на шею.
– Будет интересная шутка судьбы, если ты сам станешь новым Распределителем. По слухам, тебя прочат одним из кандидатов на эту должность… – Лим усмехнулся, а я буквально кожей ощутила его внутреннее все возрастающее напряжение: слишком неприятной была тема о сумасшедшем, возомнившем себя Творцом судеб.
Хотя на лице демона блуждала обманчиво-расслабленная улыбка, я понимала – это искусная маска. Франческо, кажется, этого не замечал, продолжая беспечную болтовню:
– Э нет… я слишком молод для этого. Да и дар видящего у меня не в пример слабее пернатого хрыча.
– Не прибедняйся. Ты самый одаренный из пятерки… А остальные – по силе одинаковы, что щенки с одного помета.
В разговор бесцеремонно вмешался дядя Лима, и за это я была ему благодарна. Старик отсалютовал бокалом племяннику:
– Сегодня я убедился, что поговорка про шальную удачу рыжих верна. Вон какую невесту себе отхватил, – нарочито-доброжелательно заключил он и опорожнил бокал. После чего поставил пустой бокал на столик и машинально поправил булавку на черном шейном платке. Серебряное украшение в виде кадуцея сверкнуло в обманчивом свете вечернего фонаря.
Наг же, будь он неладен, вновь свернул на опасную дорожку:
– Да у нашего демона удача и вправду сумасшедшая: давно вышел из возраста не только женитьбы, но и распределения. Будь жив крылатый старикан, он бы перьями лег, а не позволил Лиму взять в жены ту, которую наш следователь сам выбрал.
– Это кто кого еще выбирал… – Все же когда о тебе говорят, словно тебя здесь нет, задевает, заставляя вмешаться в разговор.
На это заявление муж счастливо засмеялся и поцеловал меня в макушку.
И тут над головами гостей голос с нотками металла, усиленный магически до громового раската, приказал:
– Вы окружены! Сопротивление бесполезно! Лим Дейминго и Светлана Смирнова, я, капитан инквизиторской стражи Марк Тон, предлагаю вам сдаться, в противном случае мы вынуждены будем применить силу!
Я бросила злой взгляд на Аарона и прошептала одними губами:
– Предатель!
На лице дракона, белом как полотно, застыло ошарашенное выражение.
В это же время Лим тихо и отчетливо, обращаясь к дяде, произнес:
– Спаси ее! – и, сжав в ладони капсулу, толкнул меня в еще полностью не открывшийся аварийный телепорт.
Я лишь услышала отчаянное Аарона: «Это не я!» – и почувствовала, как в мои плечи впились чьи-то сильные руки.
Мгновение – и яркий свет сменился темнотой чернильного неба. Под ногами была пустота, которую я стремительно преодолевала, влекомая силой, против которой пасует даже изначальная тьма, – силой тяготения.
С ужасом осознала, что сейчас разобьюсь.
Состояние свободного падения сразу же обеспечило ударную дозу адреналина. Отсутствие какой-либо опоры и лишь один зрительный ориентир – россыпь все множащихся городских огней – породили полное ощущение параллельной реальности. В ней не было ни времени, ни пространства, ни верха, ни низа. Только свист ветра в ушах, твердый, как гранит, воздух в руках и бешеный стук сердца. Мозг наотрез отказывался анализировать происходящее.
Лишь когда вокруг тела начало формироваться зыбкое марево и наждак ветра сменился вязким киселем, я скорее ощутила, чем разумом поняла, – левитирую.
Дейминго-старший, извернувшись с поистине кошачьей ловкостью, оказался рядом.
– Портал, заразы, перебили! Вот нас и выкинуло с трека. Хорошо хоть успел… – и Таргос с наслаждением перекувыркнулся в воздухе, приняв почти вертикальное положение.
То, что он успел сотворить заклинание в какой-то сотне метров от земли, было чудом. Мы приземлились на пустыре, находившемся на окраине. Что это был за город, меня, как ни странно, волновало мало. Гораздо больше тревожил вопрос: почему инквизиция решила арестовать нас с Лимом? И если по поводу собственной персоны были хотя бы смутные догадки – как-никак скрывающаяся от властей временница, – то по поводу новоиспеченного супруга – никаких. Но я задала своему спутнику совершенно другой вопрос, волновавший русские умы уже не один век:
– И что нам теперь делать?
Старик внимательно посмотрел на меня.
К слову, с Дейминго-старшим мы познакомились накануне свадьбы. Сухощавый, с голубыми жилками на шее и руках, но удивительно цепким, циничным взглядом зеленых глаз и неестественно прямой для его возраста спиной, он невольно вызывал желание держаться от него подальше. Вот и сейчас захотелось сделать шаг назад и опустить голову, словно я была нашкодившим кутенком.
Наконец Таргос нарушил тягостное молчание:
– Для начала – выбираться отсюда как можно скорее. И без использования магии, – он тяжело выдохнул. Видимо, колдовство в ночном небе все же далось ему нелегко. – А потом разобраться, почему к вам нагрянули незваные гости, и вытащить моего племянника из инквизиторских застенков.
Я лишь кивнула. Сейчас голова отказывалась хоть как-то связно думать, и я была благодарна этому старому некроманту за то, что он взял на себя тяжесть принятия решений.
Наша колоритная парочка (я – в белом свадебном платье, с растрепавшейся прической, и старик в черном фраке), появившаяся на темной улице рабочего района в полуночный час, вызвала неподдельный интерес трех юных джентльменов удачи.
Глядя на любителей семок и китайских адидасов, в памяти невесть откуда всплыли слова: «Такие отвратительные рожи собрались, а как похожи!»
– Ты смотри-ка, какие пташки залетели… – протянул один, протяжно акая.
Второй, не церемонясь, продемонстрировал аналог местного каравая, которым здесь было принято встречать гостей, – складной нож.
– Давай, старик, лопатник. А твоя алюра пусть цацки снимает, – гоготнул первый и, сплюнув через дырку в передних зубах, добавил: – И это… барахло пусть тоже скидывает.
Его последние слова потонули в одобрительном гоготе дружков.
Развернуться и пуститься наутек было бесполезно: против трех бандюг на шпильках больно-то не побегаешь. Я лишь шепотом осведомилась у старика:
– Без магии, говорите…
Сама же начала снимать туфли, прикинув, что босиком я буду и быстрее, и устойчивее.
Увидев это, бандиты предвкушающе оскалились.
Мой жест не остался незамеченным и для Таргоса. Старик сделал шаг вперед, словно загораживая меня, и тихо произнес:
– Оббеги дом, – он чуть заметно кивнул вправо, – и возвращайся. Твоя задача – сделать так, чтобы тот, кто ринется следом, не догнал. А с двумя я сумею справиться.
Все это было сказано уверенным, безапелляционным тоном. «Похоже, этот некромант не терпит возражений», – мелькнула мысль, в то время как тело, подчиняясь древнейшему из рефлексов – в случае опасности бежать или сражаться, – напружинилось.
Раздавшееся в тишине: «Давай!» – сработало почище выстрела из стартового пистолета. Я, крутанувшись на месте и задрав юбку с подъюбником чуть ли не до груди, задала стрекача. Мне вслед полетело чье-то экспрессивно-душевное: «Лови шмару, а то уйдет, паскуда!»
Не оглядываясь, завернула за угол. Рассматривать через плечо столь пылкого поклонника, возжелавшего моей руки, ушей, а также других частей тела, на которых имелось если не золото-серебро, то что-то ценное, не очень хотелось.
Дистанция, судя по топоту, стремительно сокращалась. Глянула вперед и тут только поняла: когда кажется, что хуже уже не будет и ты на самом дне, судьба с гаденькой улыбкой обрушит пол под ногами, показав, что под тобою до этого был настил над выгребной ямой. В моем случае ухмылка фортуны представлялась кирпичной, грязной и двухметровой. Тупик, чтоб его!
У меня же, как у загнанного в угол зверя, первоначальный испуг начал уступать место банальной злости. Она-то и придала сил. И тут я увидела ее – ржавую и покореженную судьбой пожарную лестницу. Она крепилась к стене не иначе как на одном только честном слове. Видимо, строители, возводившие сей шедевр противоогненного зодчества, клали на совесть во всех смыслах этого слова. Конструкция скрипела даже при полном отсутствии ветра. Чем я думала в тот момент, когда решила покорить сею арматурную вершину, – непонятно. В оправдание могу лишь сказать: продолжать забег по прямой было просто некуда. От тупика отделяли лишь три десятка шагов.
В итоге, ничтоже сумняшеся, выпустила из рук несчастный подол и в прыжке ухватила нижнюю перекладину пожарной лестницы. Подтянулась на диво быстро и в ускоренном темпе начала восхождение на свой персональный Эверест.
Преследователь повторил мой прыжковый маневр и только начал нелегкий вертикальный путь, добравшись до второго этажа, как проржавевшая конструкция, не выдержав столь пристального внимания двух персон, решила исполнить-таки сольную партию.
Сначала она плавно накренилась, вытащив скобы из кирпичной кладки, а потом начала свое феерическое падение. Я, отчаянно визжа, успела лишь оттолкнуться от предательски ускользающей из-под ног и рук опоры и уцепиться за край балкона. Последний, на мое счастье, был не современным, а повидавшим еще времена первого советского генералиссимуса и оттого открытым и имеющим ограждения в виде ажурной ковки, нещадно потрепанной временем.
Преследователю так не повезло. В пределах его досягаемости был лишь суровый кирпич, а потому он вместе с пожарной лестницей полетел вниз. Результатом коллективного десантирования на асфальт стала композиция «Курган пожарной славы». Самое интересное, что бандит, даже лежа, придавленный свалившимся на него счастьем для собирателя металлолома, трепетно обнимал арматуру. Я же на манер флага, выкинутого в знак капитуляции, болталась на уровне третьего этажа. Правда, вопить уже перестала.
На грохот и визг, что примечательно, никто из местных аборигенов не откликнулся. Не то чтобы света в окне не зажглось, даже шторы не шелохнулись. Видимо, данная форма ночных развлечений была явлением обыденным.
Таргос, в отличие от уроженцев здешних мест, отреагировал достаточно быстро: спустя всего секунд двадцать он, прихрамывая, выбежал из-за поворота.
Узрев поверженного врага (бандит был придавлен качественно, без надежды на освобождение), старик лишь выдохнул.
– Я же сказал тебе: просто отвлечь.
Мне в ответ оставалось лишь поболтать ногами в воздухе в надежде, что этот жест сойдет за аналог пожатия плечами. Говорить пока было тяжело: физические нагрузки никогда не были моим коньком, да и голосовые связки, судя по всему, я все же посадила.
– Ты ходячая беда, – созерцая мои ножки, выдал старик. – Давай прыгай, я поймаю.
В том, что Дейминго-старший меня не уронит, были смутные сомнения. Но руки уже почти не держали, а потому оставалось лишь расцепить пальцы, зажмуриться и второй раз за сегодняшний вечер довериться судьбе. В объятия некроманта я ухнула, как в рыхлый сугроб.
Он охнул, а спустя мгновение, распрямившись со мною на руках и глядя на погребенного под лестницей бандита, произнес:
– Я сегодня еще раз убедился: все же, Алсу, ты опасная женщина.
– Зовите меня Светланой, – просипела я, решив оставить выяснение причин столь сомнительного комплимента на потом. Старик на это лишь хмыкнул и скинул меня с рук.
– А те двое? – решила задать животрепещущий вопрос. Правда, по тональности он больше походил на карканье недодушенной вороны.
– Они ближайшие пару месяцев проведут в горизонтальном положении.
Ко мне же начало возвращаться если не хладнокровие, то относительная ясность мысли. А может, это был цинизм, без которого медику не стать профессионалом? Я внимательно осмотрела неудачливого грабителя и, рассудив, что раз нам с некромантом придется обходиться без магии, то неплохо бы разжиться эквивалентом чародейства в людском мире – деньгами, решительно направилась к своей жертве.
Бандит при ближайшем рассмотрении оказался из породы «маленькая собака до старости щенок» (на вид ему было лет шестнадцать – двадцать – тридцать). Он лежал с неестественно вывернутой ногой и тихо скулил. Побелевшее лицо, опущенные вниз уголки губ, расширенный зрачок – все это свидетельствовало не только о боли, но и о страхе. Еще бы. Представьте картину: трое волков загнали двух зайцев с намерением задрать их и вкусно поужинать, а косые, вместо того чтобы сдаться, начали лупить почем зря серых хищников.
Я с чувством некоторой брезгливости (последняя была скорее по отношению к себе: все же лазить по чужим, пусть и воровским карманам претило воспитанию) проверила содержимое куртки бандита. Два кошелька, три телефона и два паспорта (оба, увы, мужские) – сегодняшний улов хозяев подворотни впечатлил.
Старик задумчиво наблюдал за моими манипуляциями, прислонившись к стене.
– Ты закончила? – наконец осведомился он, когда я принялась листать паспорта.
Со страниц одного из документов на меня смотрел серьезный смуглый паренек в очках, со второго – работяга лет под сорок с усталым взглядом.
– Да, вполне. И нам нужен мужской магазин, – я машинально постучала паспортами, зажатыми в одной руке, по запястью другой, – если хотим, как вы выразились, «убраться отсюда подальше и без магии».
Таргос с вопросом посмотрел на меня, и пришлось пояснить:
– Мы слишком выделяемся из толпы. Да и к тому же ваш амулет маскировки не вечен.
Старик понимающе усмехнулся и протянул руку в повелительном жесте:
– Дай гляну.
Пришлось вручить ему оба паспорта. Дейминго-старший долго кривился, разглядывая фото, и наконец изрек:
– Ну что же, значит, ты у нас теперь Михаил Васильевич Матвеев – молодой человек в самом расцвете призывного возраста… а я Ярослав Степанович Новоселов – судя по штампам, семьянин и отец двоих детей, – распределил роли старик и задумчиво протянул: – Ну ничего – этого хватит, чтобы добраться до Москвы.
– А что там? – не удержалась я от вопроса.
– А там мой давний приятель, который может помочь и, что самое главное, которому я доверяю, – дядя Лима снизошел-таки до ответа.
Дальнейший наш путь по ночным переулкам обошелся без приключений. То ли территория была поделена между бандитами, и в каждом районе промышляла лишь одна банда, то ли лимит невезения на ближайшие часы был исчерпан, но спустя какое-то время мы вышли, как гласила табличка, на Ленинский проспект.
– Информативненько, – подытожила я результаты находки, прервав молчание, длившееся все то время, пока мы выбирались с окраины.
Старик недоуменно посмотрел на меня, видимо, ожидая, что я не иначе как JPS-навигатор, узнав название улицы, сразу сообщу ему наше точное местоположение. Пришлось его разочаровать:
– Именем вождя пролетариата названа либо улица, либо проспект чуть ли не в каждом втором городе России. Поэтому предлагаю поступить проще – спросить.
– В предрассветный час улицы полны любителей променадов, – ехидно заметил старик.
– Насчет прохожих не скажу, но вот эту стелу искренне любят все, кто испытывает нужду, – я ткнула в гордо возвышавшуюся желтую букву «М», припомнив, как одногруппник Венька, ярый националист, использовал Макдоналдс только в качестве бесплатного туалета, аргументируя, что так мстит Америке.
Старик, не придумав ответной колкости, пошел следом за мной в указанном направлении.
Когда мы оказались внутри, в нос сразу же ударил запах фастфуда. В голову не к месту пришла мысль о специфических духах: обычная кухня не пахнет так сильно и аппетитно. Вторым чувством был озноб: только окунувшись в тепло кафе, я поняла, насколько все же холодно ночью.
За стойкой безуспешно пыталась скрыть зевок за улыбкой молодая кассирша.
– Доброй ночи! – поприветствовала она в лучших традициях Карнеги. Увы. Никакой устав обслуживания клиентов не смог скрыть ее взгляда, полного удивления.
Я же, чувствуя себя потомственной клинической идиоткой, выдала:
– А мы тут со свадьбы… по стаканчику кофе выпить зашли, – и, пока девушка пыталась выдать из себя дежурное перечисление списка капучин-моккачин, добавила: – А кстати, в каком мы городе?
Ее палец все же завис над монитором, но, видимо, дрессировали здешних операторов на славу, ибо она стойко ответила на вопрос чудаковатой клиентки:
– Екатеринбург. Какой вам кофе?
– Два латте, пожалуйста.
Кассир споро выбила заказ. Я же после того как расплатилась, выбила-таки почву у нее из-под ног, причем окончательно, банальным при свете дня вопросом: «Где здесь работающий в это время магазин верхней одежды?»
Девушка икнула, но стоически попыталась рассказать, как добраться до вожделенного храма торговли.
С добытыми сведениями и стаканчиками кофе я села за столик напротив Таргоса. Старик поджал губы, ожидая, что я скажу. Моя молчаливая партизанская тактика смакования горячего напитка вынудила его начать диалог:
– И? – в этом емком звуке были и ожидание, и надменность, и негодование на самого себя: как же, ему, высокородному, и приходится спрашивать.
Видимо, и у Дейминго схлынула волна летных впечатлений, ибо сейчас он очень напоминал Лима в первые дни знакомства: такой же аристократически-замороженный и неразговорчивый. Вот только нрав у старика был едкий, как негашеная известь.
Я отодвинула недопитый кофе и, опершись локтем на стол, чуть подалась вперед:
– Скажите, чем я вам так не нравлюсь, что разговаривать со мной наедине вы считаете ниже своего достоинства? Ведь даже когда Лим был рядом, вы настолько фальшиво играли в радушие, что не заметить этого мог бы только слепоглухонемой мертвец, – озвучила я мысль, подспудно давящую на меня с самого момента нашего знакомства.
– Любишь правду? – ощетинившись, в тон мне ответил старик.
– Предпочитаю ее лицемерию из недомолвок.
– Значит, хотя бы что-то стоящее в тебе есть, – выплюнул он, а затем желчно продолжил: – А про «не нравлюсь»: за что мне тебя любить? За то, что подвернулась Лиму в нужное время, когда запрет на брак оказался снят из-за отсутствия Распределителя? За то, что мой племянник поверил твоей молодости и невинному взгляду? Да ты такая же, как и большинство этих светских кокоток-пустышек, грезящих о положении и деньгах. Только вот у тебя самой нет ни сильного дара, ни титула. Лим для тебя – счастливый билет, за который ты ухватилась, как продажная шлюха на улице за богатого клиен…
Договорить он не успел. Остаток кофе из моей чашки оказался у него на лице быстрее, чем я осознала, что делаю.
Захотелось еще добавить: «Старый шовинист» – и кое-что покрепче, но хотя бы этот порыв смогла сдержать. Проглотив комок, возникший в горле после этих его слов, я предельно четко, по-военному чеканя слова, проговорила, вставая:
– Я благодарна вам за спасение, за вашу помощь, но, извините, с тем, кто считает меня продажной девкой, повисшей на его племяннике, я не сяду за один…
Он ухватил меня за запястье, не дав закончить движения.
– И куда же ты пойдешь? Как попытаешься помочь своему мужу? Ведь еще сегодня днем ты всем так усиленно показывала, как его любишь…
Капли кофе стекали с его лица, шеи, оставлял грязные пятна на стойке воротника, но старик, казалось, не замечал этого. Он впился в меня взглядом, как таежный клещ в беспечного туриста.
Первым порывом было выдернуть руку из его хватки и гордо уйти. Но что потом? Просить о помощи близких – чревато. Наверняка за ними следят. Можно было попробовать найти Стасиса и Йожа – неунывающую парочку, по вине которой меня и отправили в Институт благородных чародеек. Попытаться через них выяснить, в чем же обвиняют нас с Лимом. Но что смогут и смогут ли вообще два кадета-шалопая? Но других знакомых от мира магии, кому могла бы довериться, у меня попросту не было. Зато у этого чертова старика наверняка они есть.
И я опустилась обратно на стул.
– Знайте, я вас презираю теперь так же, как и вы меня. Но я перешагну через собственную гордость, если это поможет вытащить Лима.
Старик ничего не ответил, лишь отпустил мою руку, а потом довольно улыбнулся.
– Ну вот и выяснили отношения, – заключил он и вытер лицо ладонью. – Кстати, кофе преотвратный.
– Выяснили, – подтвердила я. И задала последний вопрос: – Скажите, а зачем вам я? Вы же могли, раз так недолюбливаете меня, просто не подцепить заклинанием левитации или не спасать от бандитов…
– Я хочу, чтобы мой дорогой племянник сам разочаровался в тебе. И приложу для этого все усилия. Поэтому и не дал сегодня разбиться. Что же до того несчастного, погребенного под железом, – это его, как оказалось, надо было спасать от тебя.
Но, как впоследствии выяснилось, старик виртуозно умел недоговаривать: я нужна была ему не меньше, чем он мне. Ведь даже убеленные сединами чародеи оказываются беспомощны, когда вынужденно или добровольно остаются без магии. Поэтому-то заметать следы, теряясь в людском потоке, пришлось мне. Как ни странно, это не составило особого труда.
Мы добрались до магазина, где и приобрели все необходимое.
Стоя у зеркала и вытаскивая шпильки из прически, с грустью осознавала, что совсем не так должен был закончиться этот свадебный вечер. Слезы покатились из глаз сами собой. Беззвучно. Тушь, вопреки всем ожиданиям, вела себя, как защитники осажденного Ленинграда, – стойко, не сдаваясь соленой влаге. Решительно вытерев непрошеные дорожки со щек рукавом, скрутила волосы в узел и спрятала под кепку. Одернула мешковатую джинсовую куртку и прихватила лежавшие рядом очки.
– Ну что, Алсу Шигаповой уже была. Теперь побуду Михаилом Матвеевым.
Из зеркала мне оскалилось отражение непонятного, бесполого, но явно обозленного существа.
Старик, вышедший из примерочной, напоминал хипстера, ограбившего бутик. Столь нелепо на нем смотрелись, казалось бы, простые с виду вещи: штаны, жилет и темная рубашка.
– Это не пойдет, – вынесла я вердикт и обратила взор к полкам, ища взглядом джинсы и ковбойку.
Второй вариант был лучше. Но что-то было все равно не то. Спустя пару мгновений поняла, что именно: выражение лица Дейминго шло этой одежде, как бегемоту балетная пачка. Слишком породистая гримаса, слишком умный взгляд и хищные черты. И тут вспомнился один из уроков в институте: если не можешь добиться нужной эмоции изнутри, создай ее снаружи.
– Ботинки нужны на два размера меньше, – озвучила я свою идею.
– Мне эти в акурат, – тут же возразил старик.
– Вот именно, что они впору. А вам, чтобы соответствовать фотографии в паспорте, нужно как минимум выражение несчастного, умотанного жизнью человека. Если вы не можете его изобразить, то…
– Я прекрасно тебя понял, – зло сверкнул глазами старик. – Не надо ничего. Минут на десять я смогу стать бедным работягой.
– Носящим на голове вот это, – я выудила из кучи бейсболок ту, что была поневзрачнее. Не дожидаясь вопросов и возражений пояснила: – Когда амулет маскировки откажет, чтобы было куда прятать рога.
Старик сцепил зубы, но с доводом согласился.
Из магазина мы вышли уже не эксцентричной парочкой, за которую невольно цепляется взгляд, а типичными обывателями городских улиц. Ничем не примечательные, а потому безликие. Таким легко раствориться в асфальтовых венах мегаполиса.
– Почему ты не спросила, как добраться до вокзала? – после очередного поворота спросил Таргос. Не иначе, мое молчание его тяготило?
Я скосила взгляд. Старик, не привыкший к навязанному ему обстоятельствами образу, недовольно сопел чуть поодаль.
– Потому что такой вопрос – как указатель направления нашего пути. А мы и так с момента появления в городе не сильно заботились о конспирации.
Я говорила и делала то, что подсказывала элементарная логика. Но та часть, что составляет неизменность женской натуры, сожалела о белом платье, которое ныне покоилось в мусорном контейнере за торговым центром. А ноги сами несли меня к улице, горящей огнями. Изредка по ней проносились машины: таксисты, официальные и не очень, спешили развезти загулявших пассажиров.
Выбрав место, с которого моя фигура была бы видна издалека, я встала, вытянув руку в интернациональном жесте, понятном любому бомбиле. Вторая же машина затормозила. Особо не торгуясь, мы с новоиспеченным свекром загрузились в салон и уже через каких-то полчаса покупали билеты в кассе вокзала.
Мое, хоть и умытое, с громоздкой оправой очков на переносице лицо вызвало бы, наверное, в любое другое время нездоровый интерес у кассирши. Но в полуночный час чертей, когда внимание рассеянное, зал не наполнен гомоном и ожидающие отправки клюют носом, а усталость давит на плечи, даже самые стойкие поддаются заклинанию под названием «деньги».
Данный вид магии тяжело обнаружить даже маститому чародею, чуть легче – прокурору. Тетка в возрасте, сидевшая за кассой и с раздражением отложившая любовный роман при нашем появлении, тоже не смогла устоять против трех артефактов с изображением Хабаровска, вложенных в паспорта сверх стоимости билетов.
В плацкартном вагоне было столь весело, что хотелось повеситься: вахтовики возвращались домой. Проводница, выглядевшая столь же величественно, как дирижабль, выполнив минимум обязанностей (проверить билеты и выдать комплекты мятого и волглого белья), предпочла удалиться, дабы не попасть под горячую руку тех, кто возвращался с длинным рублем с Севера.
Я думала, что не смогу уснуть, – слишком много переживаний навалилось в одночасье. Но, как оказалось, физиология сильнее тонких психических материй. Под мерный стук колес и мужской гогот я буквально провалилась в сон, едва только укрылась жестким одеялом с головой.

Москва, май 2018 г. 

– Вставай, приехали, – старческий голос над самым ухом выдернул меня из дремы.
Чья-то рука неласково потрясла за плечо. Еще не до конца определившись, в нави я или в яви, попыталась сесть. Не тут-то было. Отечественные плацкартные вагоны коварны: в проходе тебя поджидает галерея из дырявых носков и просто голых пяток, санитарные зоны наглухо закрывают самую вожделенную из дверей, а на полках второго яруса нельзя сесть. Только скрючиться вопросительным знаком и сползти вниз. Увы, про последнюю особенность я забыла. Отчего мой лоб душевно поздоровался с багажной полкой, на которой обычно хранятся матрасы с завернутыми в них одеялами и подушками.
– Ой, ё! – выдала я вместо утреннего приветствия.
– Спускайся. Я нам чай заказал. Через час будет Москва, – старик был сама информативность.
Сонно огляделась вокруг. Провела ладонями по лицу в тщетной попытке заменить этим жестом полноценную процедуру умывания и помотала головой. Как ни прискорбно признавать, но старик был прав в одном: пора приводить себя в порядок.
«В столицу же приехали как-никак, – усмехнулась про себя, – надо соответствовать высокому статусу нерезиновой». С такими мыслями начала скручивать волосы в тугой узел, чтобы спрятать их под кепку.
Первопрестольная встретила нас суетой людских водоворотов, спешкой и шумом, снующими в толпе щипачами и провинциальными ротозеями, впервые прибывшими в столицу.
К моему счастью, Дейминго-старший к последним не относился: он так шустро заспешил к выходу, что я едва за ним поспевала. Когда мы добрались до метро, то, помедитировав на карту подземной паутины, определились-таки с дальнейшим маршрутом. Как оказалось, наш путь лежал в один из спальных районов. Не центр, но и не окраина.
Двойная удача состояла и в том, что хозяин квартиры, а по совместительству и друг моего «горячо любимого» (что аж задушить его в объятиях порою хотелось) свекра, оказался дома.
Маг, открывший дверь, – чистокровный человек – был морщинист, словно запеченное яблоко, и лыс, как коленка. Единственной растительностью на его лице являлись густые брови, к слову, абсолютно седые. По ходу нашего рассказа за рюмкой чая на кухне, хозяин их столь выразительно то хмурил, то поднимал вверх, что создавалось ощущение, будто для выражения любых эмоций ему достаточно лишь этой части его лица.
– Что я вам могу сказать? – подвел он итог разговора. – Судя по тому, что инквизиция действует столь нахраписто, – дела плохи. Пока пересидите у меня, а я попробую разузнать, в чем же обвиняют твоего племянника и вашего, барышня, мужа.
С этими словами хозяин покинул квартиру, а мы со свекром, как два рассерженных манула, предпочли хотя бы видимость коммунальной изоляции и разошлись по разным комнатам.
Бродя из угла в угол, я задумчиво рассматривала фотографии, которые в искусном дизайнерском беспорядке украшали одну из стен. Черно-белые и полноцветные, портретные и репортажные, студийные и панорамные – все эти снимки объединяло одно. Они были живыми. Величественный Сихотэ-Алинь, закулисье Мариинки, посиделки у костра – как окна в иные миры, как лучи солнца, бьющие через плотные шторы обыденного, серого и жестокого мира. Я невольно каждый раз обращалась к ним вновь и вновь и пыталась прогнать черные мысли.
Одна из них, особенно навязчивая, возвращалась вновь и вновь. «А вдруг этот Ростислав, друг моего свекра, нас сдаст», – это предположение, как назойливый шепот в ушах, заставляло держать спину неестественно прямой, а руки, помимо воли, сцепленными в кулаки.
Наконец, когда раскаленное солнце смущенно скрылось в закатной дымке, ключ в дверном замке провернулся несколько раз. Мы со свекром, как собаки, заждавшиеся хозяина, выскочили в коридор с разных концов одновременно.
– Ну?
– Что вы узнали?
Два синхронных вопроса, пронзившие воздух маленькой прихожей. Ростислав насупил брови, не спеша снимать плащ.
– Даже не знаю, что сказать. Все это пахнет дележом высшей власти – не иначе, кандидаты в новые Распределители исчерпали честные методы борьбы и начали устранять друг друга… – он тяжело вздохнул, но, глянув на наши напряженные лица, по-видимому, решил не тянуть и перешел к главному: – В общем, Лима обвиняют в убийстве бывшего Распределителя. Дело полугодовой давности подняли и направили на пересмотр.
– Но он не мог этого сделать! Я это точно знаю, – вырвалось у меня помимо воли.
Двое стариков в упор уставились на меня.
– И почему же ты это «точно знаешь»? – процитировав меня, свекор задал вопрос, который напрашивался у обоих стариков.
– Потому что этого пернатого маньяка убила я, – признание далось на удивление легко.
Дейминго сумел-таки после моего заявления совладать с собой, а вот хозяин квартиры покачнулся и сел на столешницу трельяжа.
– С этого момента поподробнее… – протянул мой свежеиспеченный родственник.
Эхом этому восклицанию был враз осипший шепот хозяина квартиры:
– Так значит, это правда, и ты и есть та самая институтка… А я сначала подумал – что за бред.
В меня вперились два взгляда, так, что я невольно почувствовала себя зайцем, на которого охотники нацелили ружья. Пришлось начинать свой рассказ с того момента, как я попала в Институт благородных чародеек. По ходу моего повествования мы переместились из прихожей на кухню.
История была не из коротких, и по ее окончании настенные часы пробили полночь.
– Значит, говоришь, временница? – задумчиво протянул свекор.
Я лишь кивнула головой и задала вопрос, обращаясь к Ростиславу и меняя тем самым направление беседы:
– А почему вы сказали про политические игры? И как Лим к ним причастен?
Хозяин насупил брови и надолго замолчал, вперив взгляд в стену. Я боялась нарушить эту вязкую паузу. Наконец он, начиная издалека, заговорил:
– У людей раньше говорили: «Король умер, да здравствует король!» Вот и сейчас: пернатый покинул свой пост, пусть и крыльями вперед. И в высших магических кругах началась крысиная драка за то, чтобы определенный кандидат водрузил свой зад на опустевшее распределительское кресло. – Он невесело усмехнулся. – И возмущения во временном фоне столь сильные, что даже архимаги-предсказатели лишь разводят руками, не решаясь составить хоть сколь-нибудь ясный прогноз.
Мы с Дейминго слушали его внимательно, не перебивая. У меня затекла спина, но я боялась даже шелохнуться. В делах, касающихся Лима, мелочей и ненужной информации не бывает.
Меж тем информатор продолжил:
– Орден Смотрящих признает, что на данный момент нет того, кто бы обладал даром. Я имею в виду настоящий, сильный дар, какой был у ныне покойного Распределителя и которого нет ни у одного из нынешних кандидатов.
– А что это за орден такой? – влезла я в разговор.
Оказалось, что должность вершителя судеб возникла не на пустом месте. И ныне покойный старик-нефилим не был самопровозглашенным.
Орден Смотрящих появился два тысячелетия назад, когда миры обыденный и магический начали разделение. Первоначально в его задачу входило лишь наблюдение за тем, не появляются ли в нем твари из бездны. Время шло, угроза становилась все более эфемерной, и члены ордена начали заниматься и научными изысканиями, наблюдать за своими братьями-магами. И так получилось, что именно члены ордена впервые забили тревогу, когда одаренных стало рождаться все меньше, когда чародеи не могли справиться с собственным даром и он подчинял их себе, когда сила способностей в череде поколений стала угасать. Тогда-то и решено было назначить Распределителя – мага с сильным потенциалом, способного предвидеть, какие дети появятся в каждом варианте брака, и найти наиболее удачно совместимые пары. Правда, чтобы сохранить все же некую свободу, определили возрастной ценз: до двадцати семи лет выбирать по собственному усмотрению. Почему-то именно у молодых риск рождения детей с дефектом способностей был гораздо ниже.
– А сейчас, после того как умер последний комбинатор вероятностей, свора бездарностей начала дележ, хотя ни у кого таланту не хватает. Ну да они об этом и не думают.
– Ну, дорогой друг, ты не открыл нам небесных врат, – свекор, по-видимому, все же не выдержал столь долгой прелюдии к обвинению Лима, – то, что все они Распределители лишь номинальные, известно любому магу.
– Да, способности Распределителя номинальные, но власть, которую дает эта должность, – по-прежнему реальна.
– А Лим здесь при чем? – вспылил свекор.
– А при том, что он – друг Франческо. А этот молодой наг имеет один существенный недостаток – за ним не водится серьезных грехов, нет в его прошлом темных пятен. А потому для кого-то он стал опасным конкурентом на пути к должности Распределителя.
– И этот кто-то решил действовать через Лима? – начала догадываться я.
– Правильно мыслишь, деточка, – криво усмехнулся Ростислав, – прям как следователь.
– На том с мужем и сошлись, – парировала я. – Но как они сумели все это связать, да еще подкрепить серьезными доказательствами? Ведь без них нельзя подвергать аресту…
– А здесь начинается самое интересное. После твоего рассказа все встало на свои места. Они откуда-то раскопали, что ты – та самая институтка, Светлана Смирнова, если не ошибаюсь? – с прищуром уточнил хозяин квартиры, и мне оставалось лишь кивнуть. – Так вот, они виртуозно связали правду и вымысел из дела «Скользящего по талантам». Согласно их версии, Лим в тебя влюбился, когда начал это расследование. Это так?
– Да, – только и оставалось мне подтвердить очевидное.
– Плохо, – сделал свой вывод рассказчик и, опережая мой вопрос, произнес: – Почему плохо, объясню позже. Пока – далее. Так вот, влюбился он настолько, что захотел не простой интрижки, а семьи и детей. Но все знают, какие напряженные отношения были у нашего рыжего и Распределителя. Пернатый хрыч крыльями бы лег, а не допустил их брака. При первой же возможности, чтобы насолить Лиму, отдал бы Светлану какому-нибудь недругу нашего демона.
Хозяин перевел дыхание. Видимо, не часто ему приходилось выступать в роли лектора.
– Причем, заметьте, пока версия соответствует настоящему ходу событий и весьма логична. Что же далее?
Конкуренты Франческо – маги, как видно, с богатым воображением – утверждают, что Лим с подачи друга-нага, тайно мечтавшего стать новым Распределителем, сделал так, чтобы в деле «Скользящего по талантам» главным подозреваемым стал старик-нефилим. А дабы на суде пернатый не смог обелить себя – просто-напросто убил его.
– А как же показания Йожа и Стасиса? – вырвалось у меня.
– А эта парочка, как ни странно, после судебного процесса словно в воду канула. Теперь их показания нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить. Следователь же, отвечающий за пересмотр дела и выдвинувший обвинения против тебя и рыжего, считает, что Лим их просто подкупил. Чего не сделаешь ради любви? К тому же Стасис ведь утверждал, что Светлана погибла на его глазах, а она, то есть ты, жива и невредима – это еще одно доказательство ложности его показаний.
Я слушала Ростислава, и мне становилось плохо от осознания того, как чей-то извращенный ум сумел вывернуть правду наизнанку. Получалось, что Лим подстроил смерть, а то и лично убил Распределителя и сделал так, что его любимая для всех официально умерла, а значит, исключена из места передержки чародеек до замужества (как метко окрестил институт хозяин квартиры). А дальше, согласно их логике, дело осталось за малым: путь расчищен, и опустевшее место должен занять друг Лима – Франческо. Наг в новой должности закроет глаза на молодую супругу рыжего и на то, что их брак заключен уже тогда, когда жених давно и прочно миновал возраст распределения.
Из размышлений меня вернул голос Ростислава:
– А теперь вернусь к «почему». Правда, как ни странно, но это для данной истории плохо. Она – фундамент и каменные опоры к их лжи. А правды здесь много. То, что Лим тебя безумно любит, – это раз. Ты скрылась под чужим именем и инсценировала свою смерть – это два. Йож и Стасис невольно дали неверные показания на прошлом суде – это три. Факты, конечно, вещи неоспоримые, но их подача…
– А если я приду к инквизиторам и дам показания…
– То им будет грош цена, – жестко оборвал меня Дейминго. – Со стороны это будет как ложь во спасение. Так что даже не думай.
– И что же остается? – подвела я неутешительный итог.
– Найти того, кто играет против Франческо. Повержен вождь – ворота крепости открыты и вчерашние узники свободны.
– Это если вождь один. В случае сговора нескольких…
Старики еще говорили меж собой, а я уже выпала из реальности. В голове все крутилась фраза о номинальности всех нынешних кандидатов. Оттого вопрос Дейминго, столь созвучный моим мятежным мыслям, заставил встрепенуться:
– А если мы найдем того, кто будет не просто номинальным, а реальным Распределителем, с сильным даром?
Ростислав раздраженно бросил:
– А ты знаешь, что это вообще за дар? Чародеи с талантом рассчитать вероятность рождения детей со способностями или без «дикой магии», выбрать из сотен тысяч оптимальное сочетание генов.
На этот раз я перебила хозяина квартиры:
– Так бы сразу и сказали, что нам нужен маг с даром супергенетика! Если надо – то такого достанем хоть из позапрошлого века.
От такого заявления Дейминго аж поперхнулся, а Ростислав неожиданно захохотал, а потом совсем не к месту добавил:
– А мне нравится эта бедовая девчонка. К тому же, если она столь сильная временница, твою идею, друг, вполне можно воплотить в жизнь! – И уже обращаясь исключительно ко мне, спросил: – У тебя как с итальянским языком? А то придется для начала изобразить любовницу одного моего знакомого.
Что имел в виду хозяин квартиры, я сначала не поняла. Из расспросов и уточнений выяснилось, что этот престарелый авантюрист (ибо на логически выверенный план его идея походила так же, как борец сумо на балерину) решил, что искать нужно самого-самого талантливого, по дару не уступающего бывшему Распределителю. На резонный вопрос Дейминго: «Где мы такого найдем? Пернатый же наверняка беспокоился об устранении конкурентов не один год» – его пройдоха-друг тут же нашелся с ответом: «Как где? Конечно же, в хрониках магического синода!»
На это заявление ненаглядный свекорушка икнул так выразительно, что закралось подозрение: что-то с этими хрониками не так.
Я как в воду глядела. Началось все с того, что после заявления хозяина квартиры об этих самых синодских писульках на свитках старики ввязались в ожесточенный спор о том, как их добыть. При этом Ростислав выразительно поглядывал на меня, сначала намеками, а потом и открытым текстом заявил, что нынешний хранитель исторических реликвий – сластолюбец, и проще всего будет подобраться в магическое хранилище исторических манускриптов (и прочих эпистолярных изысков древности), соблазнив этого оборотня.
– А при чем здесь итальянский? – среди шквала вопросов, перемешавшихся в голове, словно добротно перетасованная колода карт, вытянула самый, как мне казалось, простой.
– А при том, дорогая невестка, – от последнего слова Дейминго скривился так, будто был заядлым трезвенником, впервые продегустировавшим чарку первача, – что этот хранитель, как и сам магический синод, находятся в Риме.
– Mortuus, – прошептала я чуть слышно то первое слово, которое запомнилось мне на вводной лекции по латыни.
– Не mortuus. Итальянский вариант – morto, – педантично поправил меня Дейминго. – И при чем тут покойник, кстати?
– Это я про вас. Как только вытащим Лима из инквизиции, вы оба – покойники. Потому что предлагать невесте, едва успевшей стать женой, завести любовника при живом муже…
Осеклась, не договорив, ибо на мое заявление свекор неожиданно широко улыбнулся.
– Я так понимаю, что ты согласна найти нового Распределителя? – перебил он меня.
– Если это единственный способ спасти Лима, то да.

Это было сумасбродство чистой воды. Я поняла и приняла данный факт еще тогда, когда старики обсуждали план нашей эскапады, сидя на кухне. Но всю глубину авантюры осознала лишь в самолете, под завязку набитом русскими туристами.
Что такое наш человек, летящий в отпуск за границу, стало понятно в тот самый момент, когда двое любителей горячительного (чей вес в сумме вполне способен переплюнуть телеса гиппопотама) начали носиться по салону, пытаясь раскачать самолет. Не сказать, что это им совсем не удалось. Определенного эффекта они все же добились, как то: зеленого лица от природы смуглой молоденькой итальянской стюардессы и выскочившего из кабины ошалелого второго пилота. Спасла положение русская, нет, не женщина. Баба. Именно что баба: дородная, статная, могучая, как копна сена. Ее грудь гордо выпирала вперед не хуже, чем бивни у мамонта. Она встала со своего места и, потрясая кулаком, который не у всякого кузнеца увидишь, на весь салон гаркнула:
– Совсем очумели! А ну сели быстро, а то щас головы поотрываю и к задницам пришпандорю!
Как ни странно, но мужики впечатлились, наверное, не столько смыслом угрозы, сколь ее подачей. И, как-то сникнув, заняли свои места.
– Вот это женщина… – то ли в восхищении, то ли в изумлении протянул Дейминго.
– Да, это эталон истинно русской красоты, – только и оставалось добавить мне.
Себе же сделала мысленную зарубку, что как только выберемся из этой передряги, обязательно сведу свекра с подобной «селянкой». Так сказать, и личное счастье родственничку устрою, и отомщу. На мгновение подумалось, не слишком ли это жестоко, но с другой стороны… Этот престарелый циник привык к светским стервочкам, а тут – цельный пласт широкой, открытой русской души, чуждой корысти. Может, с такой жинкой и в нашу с Лимом жизнь лезть перестанет.
Но эта мимолетная мысль тут же исчезла, стоило самолету, заложив вираж, начать по спирали снижаться. Нас ждала родина барокко, опьяняющая сознание туриста своеобразием и числом церквей на квадратный ватиканский метр.
Римский магический синод и хранитель свитков даже не подозревали, что в эти самые мгновения в одном из аэропортов приземляются две крупные неприятности (и не только современности). Одна из них – молодая зеленоглазая брюнетка и вторая – поджарый седовласый джентльмен с надменным выражением лица.
Проще всего было попасть в Вечный город по туристической визе, что мы с Дейминго, собственно, и сделали. Меня, до этого ни разу не бывавшую за границей, поражало многое. Но больше всего – собственные соотечественники.
Так, пока наша группа оформлялась на ресепшене, юркий портье попытался взять чемоданы у одной супружеской пары. Давно супружеской. Лет этак двадцать: он – с пивным животиком и в майке, заправленной в необъятные шорты, она – в балахонистом платье и шляпе, поля которой могли посрамить пляжный зонт. Глава семейства жутко возмутился самоуправству какого-то итальяшки в костюме гусара, который, по его мнению, трижды пытался спереть его чемоданы.
Наконец шумная и беспощадная в своем стремлении проникнуться загадками древнего Рима толпа российских туристов, полноводной рекой растекшаяся по фойе, начала убывать: наши люди расселялись по номерам. Наконец-то очередь дошла и до племянницы с дядей – то бишь нас со свекром. По новым документам, добытым Ростиславом, паспортные данные соответствовали нашим истинным гендерным признакам.
Как только мы зашли в номер, Дейминго небрежно бросил:
– Располагайся, а я пока в душ.
«Даже не поинтересовался, может, мне туда тоже хочется», – подумала с досадой и начала разбирать свой скудный багаж. Тишина почему-то раздражала, и я решила разбавить ее хоть чем-нибудь, да даже милым телевизионным щебетом, и потянулась к пульту. Покрутив в руках увесистый «кирпич» удивилась его размеру и числу кнопок. Ткнула наугад, направив пульт на плазменный экран. Ничего не произошло. Ткнула еще раз, потом еще.
Итогом моих научных изысканий по принципу интуитивного эксперимента стало то, что уже через пять минут в номере были стюард, уборщица, официант, служба спасения и выскочивший из душа свекор, в пене и прикрывающийся спадающим полотенцем. Причем, судя по размеру, Дейминго схватил первое попавшееся под руки, и было оно ему явно маловато. Прибытие делегатов проходило под какофонию из воя пожарной сирены, шума работающего на максимуме кондиционера и орущего телевизора.
– Ой, – выдохнула я, сообразив, что это был не просто телевизионный пульт, а блок управления.
Первой пришла в себя уборщица (была самой опытной из всех вызванных), уже миновавшая бальзаковский возраст итальянка. Она величественно сунула метелочку для пыли под мышку, прошла мимо онемевших спасателей, баюкавших на руках огнетушители, и начала тыкать на кнопки, что-то бормоча себе под нос. По ее уверенным движениям было видно, что делала она это не впервой, да и вообще, для русских туристов это чуть ли не ежедневное развлечение.
Когда все (кроме свекра, который был в мыле во всех смыслах этого слова) покинули номер, Дейминго задал один-единственный вопрос:
– Я все понимаю, пытливый женский ум и все такое… Но как ты умудрилась сделать так, что меня в душе начало бить током?
– Это сантехническая магия, – нашлась я, вспоминая вековые традиции строителей, которые могут сделать все что угодно, с помощью цемента, кирпичей и мата.
Похоже, свекор уже начал привыкать к некоторым национальным особенностям (а может, посчитал, что нервная система дороже) и лишь махнул рукой. Развернувшись, он пошел обратно в ванную и, уже дойдя до дверей и полуобернувшись, бросил:
– Хотя бы полчаса посиди тихо.
Увы, порою для деятельной натуры это невыполнимое задание. К тому же живот руладой напомнил: пора бы разжиться чем-то посущественнее чашки кофе, которая десантировалась в него восемь часов назад. А потому я тишком, как заправский итальянский «бандито», на цыпочках двинулась к дверям. Время было вечернее и, судя по часам, шведский стол, как пунктуальный возлюбленный, уже должен был быть готов к гастрономическому рандеву с туристами.
Филиал храма чревоугодия располагался внизу. Показав браслет на входе, я с вожделением воззрилась на еду и взяла пустую тарелку. Подходя к столу, краем уха услышала возмущенное: «Безобразие, не дают вынести еды впрок» – с явным окающим акцентом и одесское: «Шо, и мангал даже в номер не разрешили пронести? Никакой культуры и уважения к гостям!» Решив более не обращать ни на что внимания я ринулась к горке канапе, как Суворов к Альпам.
Голод подстегивал, и глаза хотели вкусненького больше, чем желудок. Потому моя тарелка в мгновение ока наполнилась закусками. Увы, лишь только я начала наслаждаться кулинарными изысками, подкатила тошнота. Запахи, еще мгновение назад дразнившие обоняние, вдруг стали неприятны, и я резво устремилась к дамской комнате.
Отпустило меня минут через пятнадцать. Уперев руки в бортики умывальника и глядя в свое отражение, вслух произнесла:
– Я отравилась. Это наверняка отравление. Или просто несварение. Или просто реакция на перелет. Или новую еду…
На меня смотрело враз осунувшееся лицо с кругами под глазами и спутанными волосами. А мысли в голове лихорадочно метались: я пыталась подсчитать и… выходило, что виноваты не пережитые стрессы, голод или акклиматизация.
Чуть пошатываясь, я добрела до ресепшена и полужестами-полуфразами на школьном английском узнала, где ближайшая аптека.
Уже спустя полчаса в трясущихся руках держала тест. Проявившаяся сразу одиночная розовая полоса вызвала непроизвольный глубокий вздох облегчения, а потом судьба решила поиздеваться надо мной: начала проявляться еще не яркая, но явственная вторая полоска.
– Как не вовремя…
Я прислонилась спиной к стене и застонала. Десять месяцев назад, когда золотая осень сентябрила и Лим сделал предложение, мой организм решил разыграть свою хозяйку: основательная задержка наводила на мысль о скором материнстве.
Помню, как мой несносный демонюка обрадовался, не успела я договорить о своем предположении, и как спустя несколько дней переспрашивал у сестры в лаборатории, уверена ли она, что гормональный анализ отрицательный.
В тот раз врачи лишь развели руками, выдвинув предположение, что всему виной мог быть сильный стресс. Насколько сильный, ни я, ни Лим уточнять не стали, но оба прекрасно понимали, что переживаний было выше крыши.
Единственное – после случившегося любимый первые пару месяцев с затаенной надеждой, а потом с каким-то отчаянием ждал от меня пяти заветных слов: «Кажется, ты скоро станешь папой». Он старался этого не показывать, но я чувствовала, что Лим очень сильно хотел ребенка и в то же время боялся, что никогда не сможет подержать свое дитя на руках: недаром возраст распределения – двадцать семь лет, и рыжий демонюка давно и прочно его миновал.
А я, увы, тоже отчетливо помнила слова пернатого гада: зачать ребенка с даром можно лишь до двадцати восьми – после этого срока вероятность рождения здорового потомства практически равна нулю.
Именно поэтому на нашей свадьбе было так мало пожеланий скорого пополнения: маги знали, что возраст распределения был назначен не просто так и вполне возможно, что наша семья будет состоять лишь из двоих.
И вот он, долгожданный, желанный и…
В номер я возвращалась потерянная. Пропустила мимо ушей сварливое свекра: «Я же просил…» – и, сев на свою кровать, уставилась в одну точку. Видимо, такая смена поведения обеспокоила желчного родственничка. Дейминго настороженно спросил:
– Что?
Подняла на него взгляд в раздумьях: говорить или нет? И решилась:
– Разрешите вас поздравить. Кажется, спустя восемь месяцев у вас есть все шансы обзавестись двоюродным внуком.
Судя по тем метаморфозам, которые претерпело лицо старика, сею интерпретацию фразы ему доселе слышать не доводилось. Подозреваю, что бурная холостяцкая жизнь не раз подкидывала ему джокеров в виде формулировок «станешь отцом» от лямурных прелестниц, на которые у циника Дейминго наверняка были заготовлены шаблоны ответов, но дедом…
К чести родственничка, справился он быстро. А дар речи обрел сразу же после моего ехидного:
– Только не говорите, что морально не готовы и мне стоит потерпеть с беременностью пару лет. Боюсь, ваш внук столько внутри не высидит…
– Внучка, – сварливо, словно в пику мне, протянул будущий дед и под моим пристальным взглядом подавился так и не прозвучавшим вопросом: «А ты уверена, что ребенок от Лима?»
Я молчала, старик тоже не знал, что сказать, и пауза становилась поистине мхатовской. Наконец, когда, судя по приметам, родился целый полицейский взвод, свекор произнес:
– Решено. Никого ты не соблазняешь. Возможно, да нет, наверняка это будет моя единственная внучка, и рисковать твоим и ее здоровьем…
– А кто сказал, что я собралась кого-то соблазнять? – перебила я только обретшего почву свекра.
– Но как же…
– Я сказала, что помогу найти нового Распределителя, но функцию соблазнения… боюсь, мы с вами по-товарищески разделим эту почетную ношу.
– Так. Что ты задумала? – Дейминго с прищуром посмотрел на меня.
– Ну, для начала нужно взглянуть на этого сластолюбивого архивариуса.

Спустя час мы уже сидели за столиком одного из уличных кафе и наблюдали идиллическую картину: используя терминологию тени Ника, «самцовый самец в фазе активного ухаживания».
Высокий, поджарый, смуглый и настолько уверенный в жестах, что даже на расстоянии у меня было ощущение: окажись я с ним тет-а-тет, сразу бы почувствовала себя голой. Короткая стрижка, белозубая улыбка, ухоженные усы, которым хозяин уделял немалое внимание – от всего этого несло светским лоском.
Судя по тому, что держал он под ручку не трепетное нежное созданье, а сеньориту, к которой бы лучше всего подошло определение «инфернальная красавица», привлечь внимание этого оборотня окажется непростой задачкой.
Укротительница мужчин в красном длинном платье величественно повела плечом и, слегка наклонившись, прошептала что-то оборотню на ухо.
Я начала перебирать в уме уроки Нарин Браскес, печальной красавицы, преподававшей в институте чародеек, как оказалось, один из самых востребованных в жизни женщины предметов.
С ее слов, мужчины делились на несколько категорий: к первой относились этакие альфа-вожаки. Чтобы таким понравиться, достаточно просто без устали смотреть им в рот, хлопать глазками в стиле Барби и каждые пять минут восхищаться их достоинствами, приходить в щенячий восторг от их глупостей. Быть супермоделью при этом не обязательно. Впрочем, и мимо дурнушки они пройдут не взглянув. Как ни странно, но покорить оных легче легкого, ибо надутый павлин не видит дальше своего хвоста.
А вот со лжецами нужно держать ухо востро. Помнится, Нарин привела яркий пример – вождя пролетариата, который жене сказал, что пошел к любовнице, любовнице – что к жене, а сам удрал на чердак – печатать «Искру». С этими сложно и практически невозможно, если женщина глупа. Так сказать, интеллект бьет интеллект.
Самостоятельных распознать просто: тоже лидеры, но не требуют от женщин ежеминутного поклонения. Но упаси небо таким перечить. Он все знает и решает за тебя. И в голове у них часто сидит эталонный стандарт как внешности, так и поведения. Главное понять: блондинки ему нравятся или брюнетки, пухленькие или худенькие. Сумела угадать его «критерии идеальности» – остальное не важно. Он будет твоим, ибо уверен, что выбрал сам.
Как ни странно, но и жиголо видно сразу: много пыли и показухи. Влюбить в себя такого можно всего лишь одной фразой, в которой фигурируют слова «мой счет» и шестизначное число.
Также существуют джентльмены, что воспеты Викторианской эпохой. Они глуповаты и убеждены, что компетентны во всем, когда на деле не знают ничего. Но неоспоримое их достоинство – всегда ринутся на спасение дамы. Чтобы завоевать такого, достаточно изобразить жертву обстоятельств. Причем степень влюбленности будет напрямую зависеть от невинности взгляда и мольбы в голосе.
Педанты убеждены, что обладают массой скрытых достоинств, но на деле это скандалисты и скряги. Они приходят в детский восторг, когда видят перед собой не женщину, а помесь компьютера с домработницей, которая может за минуту набросать многоходовую схему ухода от налогов через офшоры и при этом содержит жилье в идеальном порядке.
Увы, архивариус не относился ни к одной из этих категорий. Он принадлежал к группе мужчин, которую Нарин выделила особо, заставив подчеркнуть в наших конспектах. Он был бабником, да не простым, а донжуаном. Ему недостаточно было просто переспать, нет. Его цель – влюбить в себя, и не какую-нибудь простушку, а женщину роковую, рисковую, отчаянную. Покорить ее, как Килиманджаро. Но как только крепость пала, как только вчерашняя гордячка готова бросить все и вся к ногам любимого, он поворачивается к ней спиной, чтобы наметить иную вершину.
Сейчас я смотрела на оборотня и обдумывала, что можно подсунуть под нос этому прожженному ловеласу, чтобы он заглотил наживку.
– О чем мечтаешь? – вопрос Дейминго вывел меня из оцепенения.
– Набрасываю свое римское резюме, – ответила почти машинально, в то время как в голове созрел дерзкий и весьма эксцентричный план.
– И что же в нем?
– В нем я – русская туристка, отчаянно скучающая дочь мага, увы, напрочь лишенная дара. Мои поступки невозможно понять и предсказать. С легкой сумасшедшинкой.
– И это может его заинтересовать? – с сомнением уточнил старик.
– Да, если при первой встрече наступить на хвост самомнению этого блохастого.
– Оборотни очень чутки к фальши… – с сомнением протянул Дейминго, глядя на скрывшуюся за дверьми ресторана пару.
– В курсе… но постараюсь быть крайне убедительной. А пока нам стоит угнать кабриолет.
Мой собеседник поперхнулся соком, который имел неосторожность отпить в этот момент.
– Зачем и как, спрашивать, я так понимаю, не имеет смысла, – протянул демонюка, и его хвост недовольно застучал по ножке стула. Но никто из посетителей на нас даже не обернулся. Причиной тому был заряженный под завязку маскирующий амулет, отданный Ростиславом, который мог скрыть не только рога и излишне нервную конечность.
– Ну почему же… я собираюсь его разбить, – оптимистично заявила родственничку. – Но только завтра. А пока – наблюдаем.

Глава вторая
Русский гамбит

Рим, май 2018 г. 

Свекор ворчал. Нет, не так. Он тихо закипал. Как же: ему, аристократу в n-м поколении, и придется изображать служащего отеля, мальчика на побегушках, отгоняющего авто гостей.
– А менее эффектного способа знакомства тебе придумать было нельзя? Столкнулась бы случайно с Адриано, всплеснула руками, рассыпала к его ногам содержимое сумочки… Он бы обратил на тебя внимание, – попытался продвинуть менее болезненную для своего самолюбия версию знакомства старик.
– Только при условии, что из моего клатча при столкновении выпадет гранатомет, ибо сногсшибательной внешностью, увы, не обладаю. А запоминаются при встрече или образ, или обстоятельства этой самой встречи, – парировала я, прекрасно понимая, что такой тип мужчин, как этот архивариус, мимо обычного пройдет с вежливым интересом. – Увы, заурядное, типичное его не интересует.
– А может… – в последний раз попытал счастье свекор.
– Вместо гранатомета – гаубица «Акация»? – с милой улыбкой предложила я.
– И откуда ты так в военной технике разбираешься? – решил перевести тему разговора Дейминго, таки смирившись с уготованной ему участью.
– А просто названия интересные. У других стран они такие солидные и потому не запоминаются, а вот российские, те же «Акации» или «Гиацинты», словно в насмешку над противником: запустили боеголовки с намеком – оцените аромат. А чего только стоит название гранаты – «Подкидыш» или огнеметной системы – «Буратино».
– Да уж… И на ком мой племянник женился?
– На изобретательной девушке, – оставалось лишь пожать плечами и пожелать «легкой службы» свекру.
То, с каким видом Дейминго отправился «отгонять» авто, заслуживало кисти Репина, ибо его «Бурлаки на Волге» по сравнению с демонюкой были полны оптимизма и жизнерадостности.
Вспомнила спеленатого скотчем не далее пятнадцати минут назад невольного дарителя униформы: служащий отеля был обмотан клейкой лентой и напоминал скорее бабочку тутового шелкопряда в коконе, нежели связанную жертву mafia russa.
Несчастный итальянец лишь печально промычал мне в ответ, когда я начала запирать дверь одной из подсобок гостиницы. Ну да, а кому хочется вляпаться в неприятности по самую маковку? В том, что он в них влип, служащий уже понял. Хотя сам отчасти виноват: незачем было отлучаться с рабочего места. Пусть и в туалет. Пусть даже если очень хотелось.
Свекор вырубил парнишку в одно мгновение, но грубо. Я, признаться, думала, что Дейминго заломит ему руки или, на худой конец, скрутит каким-нибудь приемом. Увы, родственничек был банален: просто оглушил, ударив руками, сцепленными в замок, в основание черепа. А на мой удивленный взгляд лишь заявил, что профессиональным вором униформы он не нанимался и это была его дебютная импровизация.
Выйдя из здания, призадумалась. Пока демон решает вопрос со средством знакомства, мне тоже стоит подготовиться. И встал извечный женский вопрос: что надеть?
Судя по увиденному, с этим Адриано мини-юбки и топчики-полоски стоит отмести сразу – не тот случай. Не клюнет он на такое: слишком вызывающе, слишком предлагая себя. А вот белое платье в стиле Мерилин Монро с пышной юбкой и открытой спиной – вполне. Образ довершили туфли на шпильке и прическа, которая, несмотря на свою естественность, потребовала изрядно времени на укладку.
Когда шла к назначенному месту встречи со свекром, поймала взглядом свое отражение в витрине: миниатюрная, женственная, уверенная в себе, но с печалью в глазах.
«Так не пойдет», – дала себе мысленную затрещину. Повернулась к стеклу всем корпусом, опустила веки и крепко зажмурилась. Взгляд. Такой никуда не годится. Я начала перебирать воспоминания, как бусины на четках, стараясь отыскать в памяти самые яркие моменты. Почему-то сознание подкинуло эпизод первой встречи, когда я тягала за хвост Лима, а он усердно вырывался. Его негодование, мой страх и всю абсурдность ситуации в целом. Не поднимая ресниц улыбнулась, а где-то в груди родилась волна тепла. Широко открыла глаза. То, что надо. Во взгляде поселилась чертовщинка. Ну все, Адриано, или как там тебя, держись. Когда влюбленной женщине есть за что бороться, для нее нет преград.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
С этими словами Дейминго вручил мне ключи от раритетного кабриолета, который был представителен, но весьма неудобен: никакой коробки-автомата, полная механика и нет даже намека на то, что в случае дождя у авто есть поднимающаяся крыша. Возможно, для истинных коллекционеров эта машина и была черным бриллиантом в сто карат, но для меня, увы, она по удобству управления недалеко ушла от вазовской «копейки».
– А я-то как на это надеюсь… Вы страхуете.
– Обязательно, – Дейминго был собран и серьезен, но, как в дальнейшем выяснилось, больше обеспокоен судьбой машины, нежели моей: – Ты постарайся ее поаккуратнее. Все же как-никак кабриолет Aston Martin 1954 года выпуска.
Название мне ровным счетом ничего не сказало, кроме того, что машина – жуткая древность и раза в три старше меня. О чем я и не преминула сообщить.
– Да ты что! – возмутился свекор.
После этого его пылкого высказывания уверенность в том, что мой родственничек увлекается четырехколесной рухлядью, из категории «может быть» переросла в «наверняка». Дейминго же, распаляясь, продолжил:
– Да ей ремонт даже без надобности!
– Потому что бесполезно? – невинно уточнила я.
Демонюка, на поверку оказавшийся рьяным автолюбителем, воздел перст к небу, призывая его в свидетели своего буддийского терпения:
– Что ты понимаешь вообще! Ты только посмотри: это же не машина – зверь!
«Да-да, так же громко ревет и так же медленно подкрадывается», – мысленно завершила вместо свекра окончание его фразы. Ни о чем не подозревающий родственничек же вещал:
– А ее дверцы… дверцы. Они же захлопываются легким движением руки!
В этот момент я как раз попыталась открыть машину, но последняя упорствовала. И хотя я не желала более злить старика, но само собой вырвалось:
– Ага… и отпираются несильным нажатием лома.
Дейминго, видя мои потуги, оттер локтем в сторону и, с силой нажав на ручку, отпер дверь.
Когда я усаживалась за руль, краем уха услышала:
– Всегда считал, что женщинам можно доверять управление только двумя машинами: стиральной и посудомоечной…
От этого его незлобного бухтения почему-то захотелось улыбаться. Несмотря на весь свой аристократизм, сейчас свекор напомнил мне обычного пенсионера. Ибо у почтенного возраста есть одна особенность: и граф, и садовод-огородник с патиссоном под мышкой ворчат абсолютно одинаково, думая, что окружающие их не слышат.
Посмотрела в зеркало заднего вида, повернув ключ зажигания. Взглянула на закатное солнце и отбросила лишние мысли. «Вперед. Вперед с широкой улыбкой, за которой не видно боли потерь», – приказала сама себе.
Одна нога плавно отпустила педаль сцепления, в то время как вторая добавила газа. Я выкрутила руль и тронулась с места.
Вчера наш архивариус провел в ресторане с красоткой ровно два часа. Сегодня пассия была уже другая. Но думается, что временной интервал у заядлого сердцееда выверен.
Я оказалась права. Едва только повернула за угол, как увидела парочку, садящуюся в машину архивариуса.
«Так, придется действовать. И прямо сейчас. Стремительно, по-суворовски», – подумалось вдруг. Помнится, знаменитый полководец съехал на копчике с Альп, когда его совсем не чаяли увидеть. Чем я хуже? Не ждать же с угнанной машиной до завтрашнего утра, пока этот Адриано «напокоряется» очередной вершины?
Посему вжала в пол педаль газа, вцепилась в руль. Как только черный «Лексус» начал выезжать – со всей силы протаранила его. Кабриолет был стар, а потому верен железным, а не пластиковым традициям. Сильный удар, выбивший из легких воздух, от которого ремень врезался в грудь, оцарапал капот антикварной колымаги, выбил фары, но ее корпус, как ни странно, был почти не помят.
Машина же архивариуса напоминала яйцо, сваренное «в мешочек» и хорошо обколоченное. Вой сработавшей сигнализации, осколки, выкрики прохожих…
Увы, времени на рефлексию не было. Внутри меня словно включился секундомер, отмеряя мгновения, что отпущены мне для женской атаки на шокированный мужской организм.
Решительно отстегнула ремень и, отринув опять заевшую ручку двери, просто перемахнула через дверцу. Юбка при этом на долю секунды взметнулась непозволительно высоко, явив взору выходящего хранителя всю длину моих пусть и не длинных, но стройных ног.
Его спутница, не обладавшая таким проворством, все еще была в салоне покореженного «Лексуса».
Я, не обращая внимания на оборотня, перегнулась через дверцу и потянулась за сумочкой.
Когда резко выпрямилась и обернулась, то уперлась в грудь Адриано.
– Синьорита не пострадала? – баритон с волнующей хрипотцой заставлял, надо полагать, учащенно забиться не одно женское сердце.
Амулет-транслингва, который одолжил Ростислав, старательно перевел фразу.
– Ничуть, – я понимала, что еще немного – и этот самец возьмет инициативу на себя. Посему поспешила перебить: – Вы, как я вижу, тоже. Досадно, конечно, за произошедший пустяк, ну да ладно, поймаю такси.
И больше не говоря ни слова, стремительно развернулась, готовясь покинуть поле боя.
И ожидаемо была поймана за руку.
– Не так быстро, bambola.
Я обернулась и, широко улыбнувшись, со всей силы постаралась припечатать каблуком по щиколотке оборотня, искренне надеясь на хваленые рефлексы хвостатой братии. Если бы удар достиг цели, гордость Адриано мне бы этого не простила. Но оборотень не сплоховал, резво отдернув ногу.
– И с характером… – протянул он, втягивая ноздрями воздух рядом с моим лицом.
С вызовом посмотрела на него. Поединок взглядов. Стилет против финского ножа. Глаза в глаза. Сколько мгновений это длилось – судить не берусь, но молчаливую дуэль нарушило капризное:
– Адриано… – говорящая, увидев нас, осеклась.
Оборотень же нехотя отвел взор и бросил в сторону:
– Да, дорогая?
Я же понимающе улыбнулась и протянула, глядя попеременно то на спутницу оборотня, то на его руку, которой он схватил меня:
– Женщины как машины: хочется то ту, то эту…
Архивариус, словно обжегшись, отдернул руку.
Флиртовать – это все равно что ходить по грани между «любить» и «беззастенчиво врать». Увы, в этом нелегком искусстве я была скорее теоретиком, нежели практиком. Но все же вызов, брошенный мною, Адриано принял, не иначе как повинуясь первобытному азарту покорителя, и вернул мне фразу:
– Ну, я хотя бы точно знаю, какую машину… – он провокационно замолчал на мгновение, а затем продолжил: – И не только ее… желаю. А вот девушки… вы почти всегда не знаете, чего хотите, но всеми средствами добиваетесь этого.
«Да уж, крепкий орешек, – я оценила провокацию оборотня, – его одними разговорами не зацепишь. Значит, будем выбивать почву из-под ног действиями».
Мельком взглянула на светофор у перекрестка, что был шагах в тридцати он нас. Зеленый сигнал для пешеходов здесь горел по привычным мерками долго – около сорока секунд между сменой цветов. Отлично. «Должна успеть», – решила для себя. И начала безмолвный отсчет.
– Значит, у вас небогатый опыт по части общения с девушками. Я, например, точно знаю, чего хочу на данный момент.
С этими словами взяла ладонь Адриано и вложила в нее ключи от своего кабриолета, а потом пояснила:
– Будьте любезны, отгоните этот «Aston Martin» хозяину, а то мне немного не с руки. Я его не далее как полчаса назад угнала…
Пятнадцать секунд. 
Выдержка хранителя дала сбой. Он замер с поднятой ладонью, в которой в заходящих лучах солнца поблескивал металл ключей. Я же, пользуясь заминкой, развернулась и поспешила прочь. Как раз вовремя: излишне манерная спутница оборотня, обогнув покореженный «Лексус», устремилась к своему (как ей наивно казалось) бойфренду.
Я же, отойдя на некоторое расстояние, полуобернулась и крикнула:
– И да, если вас не затруднит, поправьте вмятину. Вы же маг.
Двадцать секунд. 
Все – Адриано заглотил наживку. Он, буквально вырвав руку у повисшей на его локте красавицы, устремился вслед за мной. Причем устремился невероятно быстро, по-звериному… слишком резко для обычного человека.
– Постойте, как…
Его лицо вмиг оказалось достаточно близко, в паре метров от меня, чтобы я смогла разглядеть вытянувшийся зрачок, пожелтевшую радужку глаза, заострившиеся черты лица. Похоже, что в попытке догнать ускользающую добычу Адриано увлекся настолько, что использовал свою звериную ипостась.
Тридцать секунд. 
Опередила окончание его фразы «… вас зовут?» (надо полагать, ставшей банальной еще со времен сказки про Золушку) насмешливым:
– У вас, синьор, налицо частичная трансформация. Да вы никак оборотень… ай-ай… а с виду такой приличный мужчина.
Сорок секунд. 
«Пора», – мысль хвостатой кометой пронеслась в сознании. В это же мгновение загорелся зеленый свет. Танцующей походкой ступила на зебру и прошла уже чуть дальше середины, когда мне вслед донеслось:
– Видишь через морок? Ты чародейка? – то ли удивленно, то ли восхищенно протянул он. – Но я не чувствую в тебе магии.
«Еще бы, Эль-Тариш – временной артефакт, доставшийся в наследство от бывшего Распределителя, впитывает любые проявления магии», – мысленно прокомментировала я, вслух же произнесла абсолютно иное:
– Лишние знания – лишние заботы.
Внутри скручивалась пружина: осталось двадцать секунд до смены сигнала. Рефлексы, выработанные еще с детства у меня, как обывательницы мегаполиса, требовали перейти на противоположную сторону улицы, пока поток автомобилей удерживает иллюзорный сигнал.
Но не двигалась, кожей ощущая: еще один шаг, и этот оборотень сорвется, в несколько прыжков покроет разделяющее нас расстояние. А мне нужно срочно исчезнуть.
Красный двухэтажный автобус стоял на крайней полосе, практически там же, где и я. Машинально отметила, что удача сегодня на моей стороне. Будет несколько мгновений форы.
Улыбнулась, поймала его взгляд.
Тридцать семь секунд. 
И тут понимаю, что время словно замедляется. Без магии, без заклинаний. Просто я начинаю жить, ощущать, чувствовать на порядок быстрее. Звуки становятся приглушенными, все краски – смазанными, воздух будто густеет.
Его нога перешагивает бордюр, наступая на первую полоску зебры.
Раз. 
Мои губы медленно открываются, произнося: «Сiao».
Два. 
Предупреждающий сигнал клаксона одной из машин, на который непроизвольно оборачивается Адриано.
Три. 
Поток автомобилей пересекает стоп-линию.
Хранитель разворачивается в прыжке и выбрасывает руку, кастую заклинание. На меня несется автобус. А я смотрю на него и, беспечно улыбаясь, закрываю глаза.
Незаметный шаг назад, и красный корпус, вместо того чтобы сбить, разделяет меня и Адриано.
Все, сбрасываю маску безмятежности, чувствуя себя помощницей фокусника, которой необходимо в два счета спрятаться во втором дне ящика.
Водитель машины, что шла параллельно, скрытая автобусом, истерично жмет на тормоза. Счастье для одной – беда для другого.
Но для меня то, что должно длиться всего пару мгновений, растягивается на минуту. Не мешкая, резко открываю дверь еще тормозящей машины и буквально ныряю внутрь салона «Пежо».
Лицо водителя – солидного мужчины в годах – вытягивается, когда я молниеносно наставляю на него пистолет, при этом лежа на заднем сиденье.
– Гони! – кричу опешившему невольному таксисту.
Мужчина, не иначе как в состоянии шока, жмет на газ, и автомобиль рвет вперед.
Время убыстряется, входя в привычный ритм. Шум дороги становится громче. Меня ощутимо затрясло.
– Куза нустра? – спустя пару минут осведомился мужик, обливаясь потом.
– Козб, козб, – ответила, машинально ставя привычное русскому слуху ударение.
Авто ехало со средней скоростью потока, ничем не выделяясь, и меня это вполне устраивало.
– Поверни на следующем светофоре, – протянула устало, сдувая прядь, упавшую на лоб.
Как только машина совершила маневр, выпрямилась на сиденье и убрала пистолет в сумочку. Водитель сглотнул и заметно расслабился. И спрашивается, чего мужик испугался? Этот пластиковый муляж, впрочем, весьма правдоподобный, был куплен мною в игрушечном магазине не более двух часов назад на всякий случай (а вдруг одним столкновением Адриано не впечатлился бы?).
Как оказалось, вид крашенного под металл полимера был способен не только удивить. Он послужил отличным помощником в переговорах: владелец авто понял меня с полуслова.
Оправила юбку, декольте и мило прощебетала:
– Через два квартала высадите меня.
Как только я вышла из машины – милая миниатюрная брюнетка в белом пышном платье, – ничто в моем облике не говорило о пережитой авантюре.
«Пежо» же, едва я покинула салон, рванул с места не хуже болидов Формулы-1.
«Кажется, первая часть знакомства прошла успешно», – подвела я итог эскапады. Ноги едва держали, а желание выпить крепкого, сладкого, холодного чая или на худой конец кока-колы было нестерпимым.
Побрела вперед без особой цели, скорее в попытке действием заменить мыслительный процесс. Думать совершенно не хотелось. Взгляд метался по брусчатке узкой улочки, по желтым стенам домов, которые, словно впитав солнце, делились лучистым теплом с прохожими, по полосатым тентам уличных кафе. Город жил, город дышал южной беспечностью в ритме тарантеллы.
Площадь с величественным палаццо появилась неожиданно, вынырнув из-за угла очередного дома. Хохот, радостные крики, щелканье фотоаппаратов – все это оглушило пестротой и наготой неприкрытой радости. Туристы и коренные жители, артисты-жонглеры, музыканты, художники. Эта толпа была олицетворением самой жизни. И мне захотелось хоть ненадолго окунуться в атмосферу музыки фонтанов Вечного города, вдохнуть полной грудью его пьянящий аромат свободы.
Подошла ближе, чтобы разглядеть его – царственный в своем естестве и величии фонтан. Античный бог – не иначе Нептун – выезжал из центральной ниши дворца на колеснице в виде раковины-жемчужницы, которую тянули тритоны и морские коньки.
Подошла поближе. Голубая вода, стекая в чашу, шептала о чем-то своем. Четкий, поставленный дикторский голос экскурсовода заставил невольно прислушаться.
– Это фонтан «Треви». До 1453 года он имел три чаши. Впоследствии его отреставрировали и установили одну чашу, в которую собиралась вода из трех труб. Фонтан стали называть «Тривио», то есть перекресток трех дорог, ведь он располагался как раз на пересечении трех улиц. Ныне существует примета: если бросить монету в воду через правое плечо, загадав желание, то оно обязательно сбудется.
Вслед за этими словами группа вальяжных то ли немцев, то ли финнов неспешно развернулась спинами к фонтану. В воде раздался дружный бульк: по моим прикидкам итальянская казна только что обогатилась минимум на десятку евро.
Туристы ушли, а я в задумчивости уставилась на фонтан. В голову пришла шальная мысль: «А чем черт не шутит?» Достала монетку и, повторив нехитрый жест, обернулась, чтобы увидеть, как кругляш упадет в воду.
Вот говорят, что удача улыбается смелым. Но то ли я трусиха, то ли она решила надо мной откровенно поржать – моя монетка, описав красивую дугу, приземлилась аккурат в рот одному из тритонов.
Мне стало обидно: ни эфемерной надежды на исполнение мечты, ни евро… Недолго думая, скинула туфли и… мои ступни коснулись дна фонтана. Почему-то возникло чувство, что эту несчастную монету мне нужно достать во что бы то ни стало.
Народу вокруг было много, но блюстителей порядка, на мое счастье, – ни одного, а посему я, воровато обернувшись, полезла штурмовать колесницу Нептуна. Пасть тритона я облапала не хуже, чем охранник в ночном клубе приглянувшуюся ему красотку. Но монета просто так не желала покидать чрево мраморной твари. Пришлось засунуть руку чуть ли не по локоть.
Командный окрик «Синьорита!» заставил вздрогнуть, не задумываясь сцапать кучу ила и сигануть с исторического памятника.
Увы, зря я понадеялась, что на мою выходку не обратят внимания. Конная полиция Рима бдела. А посему я с туфлями в одной руке, горстью ила в другой и сумочкой под мышкой, продефилировала по чаше фонтана на крейсерской скорости (окатив зевак кучей брызг), взобралась на бортик, спрыгнула и задала стрекача.
Увы, преследовать нарушительницу порядка на лошадях сквозь толпу туристов оказалось для стражей закона задачей непосильной: они не только не догнали меня, а даже не смогли пересечь площадь.
Я же, пробежав немного по одной из улочек, сочла, что милое кафе – то, что нужно несчастной, уставшей молодой синьоре.
Лишь усевшись за дальний столик так, чтобы с улицы меня не было видно, разжала руку. В горсти грязи и ила поблескивал мой евро и… моя брачная сережка! Именно моя. Ее, подаренную Лимом, я носила с гордостью и не могла спутать ни с какой другой. Чтобы удостовериться, что знак магического замужества еще на мне, машинально откинула прядь волос и нащупала украшение. Трясущейся рукой вынула дужку из мочки уха и положила на столик. Красивая, блестящая. По сравнению с выуженной из фонтана она была дебютанткой аристократического бала рядом с уличной попрошайкой… но все же. И только тут заметила: найденная крепко впилась застежкой в какой-то грязный комочек. Осторожно начала отчищать его подушечкой пальца. Спустя несколько мгновений поняла, что это вовсе не грязь, а шарик воска. Подцепила ногтем и начала его отколупывать. И на свет явилась записка, выведенная явно моей рукой: «Ищи 1584 г. Козимо Ме…» Дальше запись, увы, была размыта. Из состояния оцепенения меня вывело:
– Что синьорита будет заказывать?
Молодая, лучезарная, как лазурный берег в солнечный день, девушка в белом переднике стояла на изготовку с блокнотом и меню.
Она мельком глянула на разложенные передо мной «богатства», но ее улыбка ни на миг не исчезла.
– Д-д-да, – протянула я. – Кока-колы, будьте добры…
И только официантка собралась задать уточняющий вопрос, как я опередила:
– Впрочем нет, лучше чашку зеленого чая и ваш фирменный десерт.
– Хорошо, сейчас принесу, – девушка упорхнула, не переставая дарить тепло улыбки.
А я же, оставшись одна, произнесла, обращаясь сама к себе:
– Ну что, Света, никаких газировок, начинаем привыкать к мысли о том, что ты – будущая мама, – и невесело усмехнулась.
Увы, быть «правильной мамочкой» с самого начала заставляла скорее не внутренняя ответственность за чадо (хотя и она тоже), а и излишние знания. Как медик, прекрасно представляла, что именно на первых неделях развития даже незначительные дозы способны нанести непоправимый вред, а потому – пока стоит забыть не только о бокале красного вина, но и о чипсах с прочим фастфудом.

В гостиницу вернулась на закате.
– Вечер добрый, а я не очень, – оповестила свекра с порога.
Как оказалось, сделала это не зря, он аж поперхнулся заготовленной фразой (надо полагать, она же – отповедь).
– Спрашивать, где тебя столько времени носило, думаю, не имеет смысла? – наконец нашелся родственник.
– У вас идеально сформулированный вопрос.
– Это как? – заинтересовался свекор, барабаня пальцами по столешнице.
– Он уже заключает в себе ответ в слегка закамуфлированной форме.
Старик внимательно посмотрел на меня, а потом, словно сбросив маску надменного блюстителя порядка, просто спросил:
– Устала?
– Очень, – так же обыденно, как-то по-семейному ответила, а потом не удержалась и спросила: – И как оно было? Со стороны?
– Обычно женщина задает вопрос не для того, чтобы получить ответ, а чтобы выплеснуть свои эмоции, – хитро посмотрел на меня Дейминго.
– И это тоже. – Я села на краешек кровати и блаженно потянулась.
Даже почудилось: «А может, мы со свекром сумеем поладить?» Мыслили, во всяком случае, мы одинаково.
– Ну, что могу тебе сказать: не знай я, что это все тобой спланировано, рванул бы за столь загадочной и импульсивной незнакомкой не хуже оборотня.
– Значит, он клюнул? – задала риторический вопрос.
– Не то слово, – старик ухмылялся от уха до уха.
– А твое эффектное исчезновение… Кстати, как удалось? Я ничего не понял и чуть не поседел. – Сам себя перебил родственничек и тут же вернулся на первоначальную стезю: – В общем, еще немного, и наш оборотень применил бы магию на глазах у сотни зрителей, направив ее на автобус, – настолько ты ему оказалась… интересна.
Последнее слово Дейминго подбирал несколько секунд.
– Про то, как удалось скрыться, – разговор особый, а вот то, что Адриано будет искать меня и найдет, – вопрос времени.
– С чего бы такая уверенность, что найдет?
– Я, как любая порядочная Золушка, скрываясь с места преступления, в смысле покорения, оставила туфельку.
Дейминго автоматически опустил взгляд и начал с интересом рассматривать мои грязные (после фонтана-то) ноги. Я же пошевелила большим пальцем стопы и помимо воли начала заливаться краской.
– Ну, не совсем туфельку… думаю, браслет отеля ее заменит.
– Тогда ждем ответного хода, – предвкушающе потер руки старик.
– Ждем, – подтвердила я. – Вы можете здесь, а я – в ванной.
– Умыться? – уточнил очевидное старик.
– Утопиться.
– Тогда приятного утопления, – окрик родственничка нагнал уже на пороге. И значительно тише: – Кажется, после сегодняшнего дня я начинаю понимать, что Лим в тебе нашел.
О своей находке пока решила свекру не говорить – стоило все еще раз обдумать самой.
Когда я, закутанная в полотенце, вернулась в комнату, у меня было лишь одно желание – завалиться в постель и как следует дремануть. Часов этак десять, не меньше. По расчетам, Адриано, чтобы найти меня, понадобится около суток.
Первые симптомы «самой счастливой женской поры» давали о себе знать – аппетит отсутствовал напрочь и раздражало буквально все: и нежный персик обоев, и живые цветы в вазе, и открытое окно, в которое втекал свет низкой, дебелой, стоящей в зените луны, и доносившиеся звуки туристического, веселого Рима.
Кольнуло нехорошее предчувствие, холодком пройдясь меж лопаток.
Выключила свет и двинулась к окну, чтобы закрыть. Хотелось тишины и покоя.
Едва я захлопнула створки и, раскинув руки, потянулась за тяжелыми шторами, чтобы их свести, почувствовала, как чьи-то сильные руки мягко, но уверенно обняли меня за талию, не давая обернуться.
– Попалась, mia bella – шепот щекотал ухо.
Сомнений в имени визитера не было. «Какой шустрый», – подумала с досадой. Меж тем оборотень, будь он неладен, времени не терял. Его рука скользнула под полотенце, заставив меня непроизвольно вздрогнуть. Почувствовала, как мужская ладонь легла на еще влажную кожу живота, прошлась по бедру, познавая изгибы тела. Я ощущала движение каждого его пальца. Едва уловимые касания заставляли трепетать, но не от возбуждения, а от злости. В этот самый миг Адриано решил слегка прикусить мочку моего уха.
Замерла, боясь вздохнуть. В голове мысли мелькали калейдоскопом, просчитывая варианты. Оттолкнуть? Сопротивление лишь распалит его. То, что возбуждение мужчины велико, ощущалось слишком явно. Да визитер и не пытался это скрыть, прижимая меня к себе.
– Наконец-то я нашел тебя, мое безумие, мое наваждение. Еще ни одна женщина не возбуждала, не влекла меня настолько. Ты не обычная смертная, с тобой можно не скрывать своей истинной сути, моя чародейка..
Горячее дыхание, обжигающий жар кожи, хрипотца и… порыкивание?
«Думай, Света, думай!» – приказала сама себе. Этот блохастый и так зашел слишком далеко, а на свекра, явившегося бы, как deus ex machina, надеяться не приходилось.
Вот так всегда в жизни. Мужики – на них надежда только в делах великих, как то: выборы президента, победа нашей сборной по футболу, поиски ответа на вопрос «конечна ли Вселенная?», а вот в бытовых вопросах (купить дом или квартиру? в какую школу пойдет ребенок? или как вот сейчас – чем отбиться от излишне отестостероненного оборотня?) – тут уж выкручивайся, дорогая, сама.
Решение пришло неожиданно. А поскольку альтернатив особо не было (а имеющаяся не устраивала меня), решила работать с тем, что есть.
Расслабила тело и, потянувшись довольной кошкой так, что полотенце было готово уже капитулировать, промурлыкала:
– Эмиль, дорогой, ты умеешь удивить… – произнесла первое пришедшее на ум имя.
Моя фраза произвела эффект разорвавшейся бомбы. Налет романтики смыло, зато в воздухе буквально запахло ревностью.
Звериный рык, и меня резко, болезненно развернули за плечи. Машинально отметила, что наверняка на коже останутся синяки.
Полотенце все же упало, не выдержав натиска. Меня буквально опалило дыхание оборотня. Частично трансформировавшийся зрачок, удлинившиеся клыки, заострившиеся скулы – свидетельства того, что Адриано обуревали сильные эмоции, которые он пытался сдержать. Как видно, на контроль тела его уже не хватило, а может, не считал нужным тратить на это силы? Инстинкт и чувство стыда буквально вопили о том, чтобы я нагнулась и прикрылась, но, закусив губу, подавила естественный порыв скрыть наготу. Этот жест истинной скромницы выдал бы меня с головой, разрушив сформировавшийся в сознании Адриано образ той, которой все нипочем.
– Какой еще Эмиль? – Он встряхнул меня, прижимая к себе так, что дышать стало трудно.
Я испугалась. На миг прикрыла глаза, чтобы загнать страх поглубже и собраться с мыслями.
– Вот уж не думала, что случайный незнакомец может быть Отелло настолько, чтобы ревновать не только к фонарному столбу, но даже к обесточенному.
Холодностью и сарказмом попыталась прикрыть обуревавшие меня эмоции. Не сказать, чтобы мне это полностью удалось, учитывая то, что я стояла перед оборотнем в костюме Евы, прикрытая лишь связкой амулетов на цепочке, но некоторый эффект слова все же возымели.
Он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул и разжал руки, отпуская меня.
– Мы не незнакомцы! А с учетом обстоятельств нашей встречи и того, что я потратил кучу сил, устраняя последствия твоей… беспечности, ты мне еще и должна, – рыкнул он мне в лицо, переходя на ты. – И тебе следует быть благодарной, что я не сдал тебя полиции, а вернул кабриолет хозяину так, что он даже не заметил угона.
«На что я и рассчитывала», – про себя завершила пылкую речь оборотня. И несмотря на импульсивность Адриано, это его «я не сдал тебя полиции» стало той точкой опоры, тем подтверждением, что план сработал. Это придало сил и уверенности.
Осмелев, обняла его лицо ладонями так, чтобы его глаза смотрели в мои, и проникновенно, вкрадчиво произнесла:
– Я никому ничего не должна. Ты сам этого захотел. И кстати, я не чародейка. Мой отец – да, но я без дара.
Опустив руки, отошла.
Я понимала, что сейчас скольжу по лезвию, где с одной стороны кромки – необходимость удержать внимание, заинтересовать хранителя, с другой – мои честь и верность. Второе было гораздо важнее. А потому шагнула спиной вперед и уперлась в столик. Память услужливо подсказала, что на нем – ваза. Рука незаметно потянулась, нащупывая сосуд. Магию мне применять нельзя – сразу же найдут, но тюкнуть по темечку этого озабоченного, если придется, смогу. А там уже буду решать, что делать с контуженным.
– Мне все равно, – выпалил Адриано и, не подозревая о моем коварстве, стремительно приблизился в попытке поцеловать.
– А вот мне – нет! Я не желаю, чтобы мои внуки были блохастыми перевертышами! – басовито прогремело на всю комнату.
После этих слов вспыхнул свет, заставивший меня зажмуриться.
«Можно», – разрешила сама себе и схватила с пола полотенце, тут же в него завернувшись. И только после этого до меня дошел смысл сказанного Дейминго: «Я не желаю, чтобы мои внуки…»
Ну свекор, ну гад! Был еще целый список эпитетов, которыми так и хотелось наградить родственничка. Решил разыграть разгневанного отца. Не удивлюсь, если он караулил этого Адриано за дверью с того момента, как я ушла в ванную. И ведь ждал до последнего. Нет чтобы вмешаться раньше… Одолевали злость, стыд, желание придушить обоих. А свекор меж тем почувствовал себя не иначе как Станиславским.
– И тем более я не желаю видеть рядом с дочерью кобеля, кто примеряет на себя по женщине в день!
Дейминго раскраснелся от гнева, потрясая в воздухе кулаками.
– Да она… да я не коб… – Адриано задохнулся от возмущения.
– По тебе видно! – перебил его свекор, подлетая и беря за грудки.
Такой прыти от старичка даже я не ожидала.
А родственничек, пользуясь моментом, решительно начал выталкивать незваного гостя. И так шустро это делал – я аж подивилась. В две секунды ловелас оказался выдворен из номера. А свекор, перед тем как захлопнуть дверь, сказал в коридор, будто выплюнул:
– Моя девочка скоро выходит замуж, убирайся вон!
Щелкнул замок. Таргос, топая, отошел, а потом сделал то, что меня изумило до глубины души: на цыпочках подкрался ко входу и прильнул к глазку. Не удержалась и последовала за ним, а когда оттеснила любопытного родственничка, то моим глазам предстала странная картина: Адриано сидел, прислонившись спиной к коридорной стенке, и хохотал, обхватив голову руками и повторяя:
– А ведь женюсь… Видят врата, женюсь…
– Он сошел с ума? – шепотом спросила у свекра, когда мы отошли от двери.
– Нет, это ожидаемая реакция закоренелого холостяка и бабника, которого прижало настолько, что он готов плюнуть на свободу и помчаться к алтарю.
С сомнением посмотрела на старика.
– Вот увидишь, завтра он придет просить твоей руки.
– Сомневаюсь.
– А я нет, – жестко произнес старик. – Я бы на его месте так и сделал. Ты правильно и очень мудро разыграла карты, девочка.
– Но, манипулируя чувствами других, чувствую себя последней сволочью, – неожиданно призналась я.
– Ничто в этой жизни не дается даром, за все мы платим. У меня на душе тоже скверно, но все это ради свободы Лима, ради внучки… – старик неожиданно обнял меня, то ли утешая, то ли ища поддержки.
– Ради него, – ответила тихо, – но давайте не будем ему говорить о сегодняшнем вечере.
Родственничек отпрянул, хитро усмехнулся и заговорщически прошептал:
– Договорились. Он и мне шею здорово намылит, если узнает, что я был рядом и не вмешался раньше, – а потом смущенно добавил: – Ты извини, но я не мог. Этого Адриано надо было дожать…
Вид смущенного Таргоса стоил пережитого позора, и я лукаво поддела старичка:
– А вы не думали керлингом заняться?
– С чего бы? – опешил от такого перехода Дейминго.
– У вас очень здорово получается выталкивать. Особенно любвеобильных оборотней из девичьих спален.
Удивительно, но свекор начал краснеть.
И тут мой желудок решил, что настало время для его сольной партии, и выдал руладу, которой позавидовали бы даже волкодлаки, воющие на луну.
– Голодная? – понимающе уточнил свекор.
Я лишь кивнула засуетившемуся старику.
– Тебе чего принести?
– Соленой рыбки и мороженого. Очень хочется.
Только озвучив свое желание, по вытянувшемуся лицу поняла: такого сочетания продуктов свекор за свою жизнь не встречал.
Зато спустя двадцать минут я с удовольствием смешала эти два ингредиента и с блаженной улыбкой дегустировала это гастрономическое извращение.
Дейминго сначала кривился, потом разглядывал меня со все возрастающим интересом и наконец, не выдержав, решился:
– Неужели так вкусно?
– Очень, – оторвавшись-таки от селедки в шоколадном мороженом, подтвердила я.
– А можно попробовать? – вооружившись ложкой, протянул свекор.
Я инстинктивно прижала креманку к себе, но потом, тяжело вздохнув, будто расстаюсь с величайшей драгоценностью, протянула родственнику.
Он мужественно зачерпнул ложечку и, зажмурившись, проглотил содержимое. Причмокнул и… потянулся за второй. Моему возмущению не было предела.
– И правда вкусно.
«Издевается», – решила про себя, но уступила. Когда же этот пройдоха потянулся за еще одной добавкой, а потом за еще одной, не выдержала:
– А может быть, принесете еще?
Старик с сожалением в последний раз глянул на меня и, вздохнув, отодвинулся.
Глядя на него, подумала: «Кто из нас беременный – это большой вопрос».
Спать легла уже за полночь. Думала, от пережитого сегодня долго не сомкну глаз, но организм оказался умнее хозяйки: в сновидения провалилась, как под лед, – быстро и без надежды на скорое всплытие.
Мне пригрезился рассвет. Озерная кромка. Вода, рябью искрившаяся в лучах восходящего светила, курчавая ива, влюбленно всматривавшаяся в стайку красноперок. Белая шустрая чайка, рассекавшая небесную лазурь. И Лим. Его печальная улыбка и взгляд. Только он так смотрел на меня. В его глазах была жизнь, объятая любовью, бесконечные нежность и тепло.
Я подошла к нему босиком. Мокрый песок холодил ноги, едва уловимый ветерок заигрывал с выбившейся из волос прядью.
– Любимая, – прошептал Лим, – как же я по тебе скучаю.
– И я. Безумно.
Слезы, помимо моей воли, полились из глаз. Я любила его, порою несносного, иногда дотошного, но всегда такого родного, понимающего, самого близкого и дорогого.
– Ну чего ты, ромашка? – он приподнял мой подбородок, открывая лицо с дорожками слез и поцеловал поочередно в закрытые глаза. – Все будет хорошо.
Я лишь шмыгнула носом, еще крепче прижалась к своему демонюке и спрятала лицо на его груди. Лим погладил меня по голове, успокаивая, как ребенка.
– Пожалуйста, где бы ты сейчас ни была, береги себя, моя девочка, – прошептал, целуя макушку.
– Нас, – поправила машинально. – Не себя, нас.
– Нас? – секундная заминка и недоумение: – Ты имела в виду дядю… поверь мне, он сам может о себе позаботиться…
– Нет. Нас – это меня и нашего с тобой малыша.
Почувствовала, как тело мужа напряглось. А потом он осторожно, словно боясь спугнуть чудо, положил руку мне на живот. Робкая улыбка, столь несвойственная серьезному следователю, заиграла на его лице.
– Ребенок, – наконец осознал он. – Мой ребенок!
А потом подхватил меня на руки и закружил, счастливо смеясь вновь пришедшему дню.
Нас осыпало брызгами, когда Лим пробороздил мелководье. И в этот миг я проснулась. Долго лежала, глядя в потолок, а потом все же решила встать.
За окном еще только занимался рассвет. Город просыпался.
Я нечаянно опустила взгляд долу. Моя ночная сорочка была вся в брызгах, а ноги – в песке.
– Как же мне плохо без тебя, Лим, как же плохо…
Есть время для хандры, а есть для действия. Причем второе часто наступает тогда, когда хочется первого. В моем случае волшебным пенделем судьбы был визит Адриано. Оборотень возжелал аудиенции ровно в десять утра, когда приличные люди начинают еще только звонить, осведомляясь о делах, но никак не заявляются с предложением сердца, печени, ливера и своих верхних конечностей.
Чаяниям блохастого о встрече со мной не суждено было сбыться: свекор подбил его еще на пороге, не хуже снайпера-зенитчика, фразой:
– Что из сказанного мною вчера вам было непонятно?
Адриано отрапортовал, что понятно было абсолютно все, именно поэтому он и желает поговорить с моим «папой» тет-а-тет, ибо беседа не для девичьих ушей. Пришлось изобразить покорную дщерь и удалиться. А потом полчаса стоять в ритуальной позе сплетницы, прильнув к замочной скважине. Именно после этого я начала сочувствовать любопытным старушкам-соседкам, которые целыми днями бдят у дверных глазков, на подъездных лавках и мониторят периметр двора из окна не хуже киборгов (а посему по осведомленности переплюнут майоров ФСБ).
В связи с дозором у меня затекла поясница, лицо перекосило от длительного прищуривания левого глаза, но результат того стоил. Я узнала много интересного о форме свадебных торгов среди магов. Свекор, например, вытребовал в качестве обручального подношения своей «дочурке» какой-то ценнющий артефакт и заявил, что, несмотря на возраст Адриано (к слову, рубежный) – двадцать шесть, – необходимо, чтобы союз был благословлен Распределителем. И это – еще не все условия. Дейминго перечислил целый «малый перечень», по итогам прослушивания которого Адриано стал неимоверно печален, но все же неумолим в своем решении сочетаться браком.
По завершении разговора я едва успела отпрянуть от своего наблюдательного пункта и чинно сесть в кресло. Мужчины вышли, и по их лицам (одному с нервно дергающимися скулами, второму – лоснящемуся довольством) было видно, что переговоры были изматывающими, а условия – грабительскими (Адриано) и привели к потенциальному изрядному обогащению (Дейминго).
– Дорогая моя девочка, – начал свекор. От такого обращения я едва не икнула – уж больно несвойственны были и тон, и манера речи, буквально смердящая доброжелательностью. – Это тяжелый шаг для меня… не знаю, простишь ли…
«Набивает цену», – не прониклась патетикой сказанного. Судя по скептически заломленным бровям Адриано – не я одна пришла к такому выводу. Дейминго же несло по ораторской стезе, как после молока с селедкой (хотя учитывая нашу вчерашнюю гастрономическую вакханалию…). Мысленно сделала для себя заметку больше с родственничком деликатесами не делиться. Свекор разливался соловьем о трудностях выбора и о том, что мне, как истинной дочери своего отца, нужно следовать долгу и выйти замуж за уважаемого синьора Адриано.
Решила внести долю реализма в эту дешевую актерскую импровизацию.
– И за сколько меня продали?
В кашле зашлись оба, словно мужчины разом продегустировали девяностошестиградусный медицинский спирт, а закусили – тополиным пухом.
Первым, как более резистентный к моему характеру, нашелся свекор:
– Поверь мне, доченька, это было очень выгодное предложение. Но если ты будешь категорически против – настаивать я не стану, – пошел на попятную старик. – Однако буду безгранично рад, если ты ответишь благосклонностью моему дорогому другу Адриано.
Я раздраженно покачала ножкой, отчего шифоновый подол заколыхался, а оборотень при виде этого простого жеста сглотнул.
– Благосклонность еще надо заслужить, – протянула задумчиво, давая время соискателю на мой ливер додумать окончание фразы.
– Скажи только чем или как? – понял намек оборотень.
Свекор, уйдя на второй план, наблюдал за нами. Сейчас он напомнил мне папарацци, глядящего в объектив, как в прицел.
– Удиви меня. Исполни мое желание, например, – медленно подводила блохастого к тому, ради чего и была затеяна эта авантюра. – Или сделай так, чтобы я тебя… не полюбила, нет. Это слишком сложно. Но хотя бы начала уважать.
– И каково же заветное желание? – не иначе как Адриано, взвесив за и против, припомнив обстоятельства двух предыдущих встреч и мою оценку его «самцовых» повадок, выбрал то, что казалось ему проще.
– Увы, машины времени не существует, а так бы хотелось прикоснуться к истории, к тому, что было много веков назад: вдохнуть воздух эпохи Возрождения в Латеранской базилике, – протянула мечтательно, – пройтись по только что вымощенной улице к Кастель Сант-Анджело, увидеть, как завершается строительство купола собора Святого Петра… Но ни одному магу, даже временнику, это не под силу, – печально завершила я.
– Магу – нет, – оборотень глубоко вздохнул, – хотя сейчас и ходит слух об одном талантливом то ли волшебнике, то ли чародее, что сумел прыгнуть на целых два столетия назад… Хотя я склонен считать это газетной уткой.
При этих его словах свекор беззвучно хмыкнул, выражение его лица говорило, что старик даже представляет точный вес этой утки, а также окрас и семейное положение. Адриано же, не замечая, продолжал:
– Но думаю, что подарить частицу истории в моих силах.
Он торжественно замолчал. Я же никак не комментировала его спич, банально боясь спугнуть. Пауза затягивалась, и родственничек уже было хотел вмешаться, когда оборотень все же пояснил:
– Моя должность, как хранителя чародейских летописей, подразумевает некоторое погружение в историю, – и тут же его тон сменился, перейдя на деловой. Стало понятно, что, несмотря на его слабость по женской части, к исполнению своих обязанностей он подходил серьезно. Легкая интрижка не заставила бы его нарушить правила. То же, что он их собирается именно нарушить, подтвердили следующие слова:
– Хранилище имеет несколько степеней защиты, как магических, так и технических. Лишь я могу отпереть его двери с помощью своей крови, отданной добровольно. При этом помыслы мои должны быть чисты, а цели – не противоречить законам чародейского мира.
Я застонала про себя: да что же это такое! Мои цели и мысли были далеки от праведных (разве что для цыган – это у них воровство и обман считаются делом благочестивым). Если эта дверь настолько чутка к греховным эманациям, то она при моем приближении не просто не откроется, она должна будет ощетиниться шипами и сделать предупредительный залп из замочной скважины.
Впрочем, внешне постаралась не выдать отчаяния, оптимистично заявив:
– И когда же наступит время чуда?
Адриано, желавший, видимо, покорить Эверест как можно быстрее, заявил:
– Прямо сейчас.
Глядя на него, я поняла, что зачастую те, кто испытывает истинные чувства, способны просто тихо любить, а подлецы – сразу стремятся жениться.

Глава третья
Ограбление по-ватикански

Ватикан, май 2018 г. 

Наивно было полагать с моей стороны, что хранилище будет напоминать чем-то типовой, а оттого невзрачный и деловой филиал цюрихского депозитного банка или, на худой конец, подвалы московской библиотеки имени Ленина. Нет, товарищи маги подошли к вопросу складирования своих манускриптов, скрижалей, летописей, гримуаров и прочей чародейской макулатуры с размахом, забронировав подземелье величайшего символа католицизма – собор Святого Петра в Ватикане. Глядя на величие этой базилики, подумалось, что под ее сводами творили Бернини, Рафаэль, Микеланджело. И невольно возник вопрос: интересно, а кто-нибудь из них был магом? Или эта красота – творение рук простых смертных?
Последнее я, судя по всему, произнесла вслух. Поскольку Адриано, повернувшись ко мне, вдохновенно, так, как это может сказать лишь истинный итальянец, провозгласил:
– Тяжело поверить, что во времена, когда бумага считалась ценностью, а писать умел лишь каждый двухсотый, были созданы не только чертежи, но по ним и возведены величайшие творения цивилизации. К слову, флорентийский купол, построенный Брунеллески в эпоху Возрождения, архитекторы смогли повторить лишь в двадцатом столетии. Тяжело поверить… – повторил Адриано, а потом лукаво добавил: – А ты и не верь. На месте этого собора двадцать три столетия назад была магическая школа. Потом – набеги варваров, сровнявшие ее с землей, затем новая религия… а после, в конце пятнадцатого века, в голову одного из магов-воздушников, если не ошибаюсь, Бернардо Росселлино, пришла дерзкая идея – возвести хранилище артефактов и свитков на самом людном месте, а чтобы не пускать туда простых смертных – провозгласить творение зодчих центральным собором.
Во время своей короткой пламенной речи оборотень придвинулся ко мне столь близко, что захотелось сделать шаг в сторону (и неважно, что там был поребрик, за которым начиналась проезжая часть). Но свекор, идущий сзади, бдел.
Его черная трость, на манер мушкетерской шпаги, вклинилась меж мною и хранителем, хвост старого демонюки обвил мою руку, заставив сделать шаг назад, а сварливый голос одернул не в меру прыткого «жениха»:
– Адриано, еще немного, и моя девочка вынуждена будет запрыгнуть на крышу проходящего мимо авто.
При этих словах мы с оборотнем невольно проводили взглядом миниатюрный «ситроён», по сравнению с которым даже наша «Ока» казалась большим и солидным мини-вэном. Я лишь подивилась, как внутри автомобиля сумел сложиться его водитель. Впечатление было такое, что уши шофера торчат из обеих боковых форточек, а передачи он переключает не иначе как копчиком. Зато величественный взгляд поверх руля (к слову, для удержания штурвала хозяину приходилось плотно прижимать руки к телу) свидетельствовал – этот Шумахер неимоверно горд своей колымагой.
– Боюсь, ваши опасения, папенька, напрасны… – озвучила я витавшую в воздухе мысль. – Если решусь на сей кульбит, я просто раздавлю такую мелкую машинку.
К слову, я заметила, что в Риме действительно популярны такие крошечные кары. Хотя, глядя на эти отгламуренные инвалидки, невольно думалось, что они удобны не только при парковке. Там, где они не проедут, можно просто их взять под мышку и перенести.
Свекор недовольно хмыкнул, но продолжил гнуть свою линию. Правда, решил перейти от лингвистических изысков к простой тактической хитрости: занял центральное положение между мною и Адриано, за что я была ему искренне благодарна.
Наша троица прошла через площадь, которая уже пестрела туристами. Голуби, пользуясь халявой и доверчивостью гостей Вечного города, внаглую вымогали съестные подачки, а те, что уже сыто переваливались (и, судя по их виду, не могли взлететь из-за обильного пищевого довеска), приставали друг к другу с непристойными предложениями.
Адриано от голубей, ведомых инстинктом размножения, не отставал, умудряясь поедать меня глазами даже через свекра. Дейминго оставалось лишь выпячивать грудь и расправлять плечи.
Подойдя к собору, мы, подобно сотням тысяч паломников, начали восхождение по мраморным ступеням. Когда же оказались внутри, возникло невольное ощущение, что я где угодно: в музее, палаццо, галерее, но не в храме. Не витал в воздухе специфический запах ладана, не звучало эхо церковных песнопений, в общем, не было той атмосферы отрешенности от суеты, что присуща храмам.
Наш «гид», пока я глазела по сторонам, отделившись от потока страждущих узреть красоты фресок и барельефов, потянул нас в один из нефов, мимо мраморной плиты со списком имен (не иначе папских?). «Прямо как фамилии и поквартирное расположение жильцов в элитном доме», – пришло невольное сравнение. Это нехитрое лавирование позволило скрыться от взглядов зевак за чередой колонн.
Неприметная дверь, а рядом с нею – черное электронное табло, сенсорный экран которого ожил, едва Адриано прикоснулся к нему. «Приложите ладонь и приготовьтесь к сканированию сетчатки глаза», – гласила надпись на английском.
Адриано приложил руку к экрану и слегка наклонился вперед. Видимо, уже привык к ежедневной процедуре сверки личности. Мы же со свекром нервно переглянулись.
Вся процедура заняла от силы десяток секунд, после чего Адриано уверенно толкнул створку. Узкий коридор с указателями и ответвлениями.
– Это кратчайший путь к недоступным для обычных прихожан и туристов алтарям, гробницам и капеллам, – пояснил обротень.
Меня же мучил иной вопрос:
– А часто такие места… – замялась, подбирая слова, но умные в голову не шли, а если и шли, то складываться в связные мысли не хотели, поэтому выдала как есть: – Как вот это хранилище, маскируются под храмы?
Видимо, Адриано повеселил мой вопрос, свекор лишь хмыкнул и покачал головой. Видимо, я спросила что-то очевидное.
– Часто. Так же, как дворцы и резиденции, хотя в Пхеньяне тюрьма для магических преступников находиться под метро…
Некстати вспомнилось, что корейское метро не уступает по глубине питерскому, а может, даже и превосходит… Неужели Лим там? Закусила губу до отрезвляющей боли. Не думать, не думать об этом сейчас.
Коридор оказался не прямым, как думалось сначала, он забирал влево. Почудилось даже, что мы идем по огромной, спускающейся вниз спирали. Ощущение переросло в уверенность, когда коридор начал сужаться, а его дуга – становиться все более явной.
– Советую пригнуться. Сейчас мы войдем в грот Петра. Именно оттуда начинается ватиканский некрополь и находится вход в хранилище.
Потолок давил, воздух становился все более спертым, и я почувствовала себя кораблем, запертым в шлюзе, когда нет пути назад, но и вперед не слишком-то продвинешься.
Наконец мы свернули в одно из ответвлений коридора и оказались в небольшом зале. Низкий неровный сводчатый потолок, чадящие факелы.
– Вот мы и в гроте, – провозгласил провожатый.
Царивший полумрак, запах прогоревшего, высмоленного фитиля, причудливые тени на неотесанном камне – все это рождало ощущение нереальности происходящего. Словно сейчас не двадцать первый век, а дикое Средневековье.
Лишь спустя некоторое время, когда глаза привыкли к сумраку, я смогла разглядеть железную дверь, напоминавшую ворота крепости в миниатюре: массивную, арочную, неприступную, обитую полосками железа и заклепками. Она находилась в другом конце зала. Без единой ручки, скобы, замочной скважины. Сразу вспомнился старый советский фильм «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен». Поежилась.
Адриано же, не оглядываясь на нас, прошел к двери, прислонился к ее створке обеими руками, и его тело в тот же миг окутало сияние.
– Historia non facit saltus – под речитатив оборотня створки начали раскрываться.
– Забавно, заклинание, заключенное в одно из выражений мертвого языка… – протянул свекор и шагнул вперед.
Мысль о том, что ворота не пропустят тех, кто несет в себе зло, забилась перепуганной птицей в силках. Старик, видя мое замешательство, чуть слышно прошептал:
– Это всего лишь артефакт, а не менталист, считывающий все твое прошлое. Они сканируют мысли лишь текущего момента. Думай не о темном, а о светлом.
– Нефильтрованном? – с нервным смешком уточнила я.
– Хм… хорошая идея. Помечтаю-ка я о нем: холодном, пенном, с запахом хмеля в высоком бокале… – протянул родственничек и, задорно поигрывая тростью, двинулся к дверям.
Когда мужчины миновали врата в святая святых, причем один из них думал о пиве (тоже мне мысль, полная «чистоты и возвышенности»), я невольно задумалась: а так ли непогрешимы эти артефактные блюстители?
Не спеша сделала несколько шагов. «Прямо как на плаху шагаю, – за этой мыслью мелькнула еще одна, более абсурдная: – Интересно, а раскаяние в грехах перед кончиной придумали для того, чтобы богатый жизненный опыт не пропадал зря?» У меня вырвался нервный смешок. Дейминго скривился и одними губами, глядя на меня, произнес: «Давай, девочка». Адриано, обернувшийся в этот самый момент, недоуменно вскинул брови.
А я последовала мудрому педагогическому совету предков: чтобы ребенок правильно думал головой, надо его как следует отшлепать по заднице, и незаметно ущипнула себя. На краткий миг мыслей не осталось вообще – видимо, все дезертировали под натиском непредсказуемого женского коварства (правда, к самой себе), а глаза защипало. А после этого первой пришедшей (и цензурной) мыслью было: «Только бы тушь не потекла!» Именно с такой могучей думой я и миновала вход. То ли древние врата прониклись сочувствием к водостойкой (жаль, лишь в условиях засухи) туши, то ли у артефакта сегодня был выходной, но внутрь хранилища мы попали без особых приключений.
Знала бы я, что все только начинается…
За дверью оказался еще один коридор. Вот только он ничуть не напоминал предыдущий, словно выгрызенный в камне. Нет, этот, наоборот, был широк, с высоким, теряющимся в темноте потолком, ровными стенами и кучей барельефов на них. Скупой свет лился из плававших в воздухе светильников, которые чем-то напоминали медуз, если бы у тех внутри была батарейка со светодиодной лампой.
– Надо отдать дизайнеру должное. Миленький летальный стиль… – прокомментировал свекор, проходя мимо особо эпичного барельефа в человеческий рост, изображавшего раззявивших пасти умертвий. С противоположной стороны скалились голые черепа, в глубине глазниц которых мне почудился зловещий огонек.
– Да, некромант, создавший эту охранную систему два столетия назад, постарался. Реши вор проникнуть в хранилище, ему ни за что не пройти по этому коридору.
– Почему? – решила уточнить. Нам же отсюда еще как-то выходить.
– Да его просто разорвут сотни беспокойников, что сейчас выглядывают из стен.
«Вот тебе и барельефчик», – подумалось некстати. Оказывается, все эти твари – не плод фантазии скульптора, а охрана. Из лекций по нежитиведению вспомнилось, что такие вот стражи весьма бдительны, выносливы и кормить их не надо – догонят и растерзают незваных гостей, а остатки – вот как эти черепа – еще и утащат с собою в стену, пополняя «штат сотрудников».
Внутри зарождался иррациональный страх. «Это просто морг. Ну, чуток необычный, вместо ванны с формалином и ячеек с трупами – стенка. И всего-то», – провела я мысленный аутотренинг. Полегчало. Единственное, пожалела, что в руке нет привычного скальпеля. С ним как-то привычнее в трупной обстановке.
Коридор закончился еще одной дверью. Хотя какая это дверь? Ажурная ограда, правда, с привратником – пожилым мужчиной в темно-синем костюме. Накрахмаленная манишка, белые манжеты, запонки – все это выдавало в нем человека старомодного, неуместно смотревшегося бы на поверхности, где царствует век высоких технологий. Но здесь, глубоко внизу, в галерее, временны́е границы стирались.
– Добро пожаловать, господин Адриано, – проскрипел он приветствие и поднял глаза.
И тут я поняла, что передо мною вовсе не человек. Белесые, затянутые белой пленкой зрачки, бескровные губы, восковое лицо.
Оборотень лишь кивнул, и страж, более не медля, развернулся и начал отпирать ворота, за которыми уже маячили стеллажи самых причудливых форм и размеров.
Когда мы наконец-то попали внутрь, я поняла: искать будем долго и упорно. Хранилище поражало своей величиной.
В стенах были выдолблены каменные ниши. Деревянные стеллажи в одной части зала, железные – в другой. В противоположном от входа конце – вообще с потолка свисали какие-то странные гроздья, вызывавшие ассоциации с гигантской виноградной лозой, у которой вместо ягод – полупрозрачные сферы. А посередине помещения – колодец.
Поймав мой взгляд, Адриано пояснил.
– Это шахта. Мы сейчас на первом уровне, где собраны в основном письменные источники. Ниже находятся… – тут он замялся, а затем весьма обтекаемо закончил: – Иные носители знаний. Так к какой эпохе желала бы прикоснуться моя несравненная красавица?
Мне вспомнилась записка, выуженная из фонтана, и я уверенно произнесла, стараясь придать голосу романтическую мечтательность:
– Расцвет Ренессанса. Эпоха Микеланджело и Рафаэля.
– Значит, шестнадцатый век, – деловито уточнил Адриано и решительно потянул нас к стеллажам из мореного дуба.
Я успела заметить, что в стенных нишах хранились скрижали, глиняные таблички и железные пластины, только и поняла, что историки всего мира удавились бы за одну, возможность прикоснуться к этаким древностям. Очередной поворот в этом безумном лабиринте, и мы оказались перед стеллажом высотою метров шесть, не меньше. Выцветшие корешки книг, свернутые свитки – их здесь тысячи!
Адриано выжидательно смотрел на меня, отчего захотелось выругаться. Вот ведь шельмец хвостатый. Ну да, он ждет восхищения и благодарности. По официальной версии, ведь я должна быть в щенячьем восторге – сбывается мечта.
Благоговейно провела пальцем по ближайшим корешкам, нехотя оторвала взгляд от полки и с придыханием протянула:
– Благодарю. Это поистине чудесно.
Адриано расплылся в самодовольной улыбке.
Протянула руку, наугад доставая ближайший талмуд. И тут, очевидно, сработала местная «сигнализация». Она была прозрачной, стремительной и с пульсаром чистейшей энергии.
– Не сметь! – властный окрик архивариуса заставил лича (а это был именно он) зависнуть в воздухе.
– Чужая рука прикоснулась к хранимому, – протянул дух.
– Это моя невеста, так что считай, что это моя рука, Бетулус. А это, – он указал на свекра, – мой будущий тесть. Так что твоя бдительность излишня.
– Как скажет хранитель, – все так же равнодушно промолвил лич и растворился в воздухе.
– Еще один уровень охраны? – уточнил свекор.
– Да, – подтвердил очевидное Адриано, а потом озабоченно добавил: – Более вас никто не потревожит. А я вынужден оставить вас, – обратился он к свекру с почтением, – и мою очаровательную невесту, – я удостоилась лукавой, многообещающей улыбки и страстного взгляда, – на некоторое время. Увы, дела. И да, осторожнее, некоторые книги кусаются.
Оборотень, не иначе как взяв на вооружение поговорку: «Раньше начнешь, раньше вернешься», ринулся на освоение своей деловой целины, а мы же со свекром обменялись облегченными взглядами.
– Ты что-то задумала?
– Да, мне нужен 1584 год.
– Откуда такая точность? – насторожился родственничек.
– Объяснять долго, а времени мало. Так поможете?
– Все равно с чего-то надо начинать. И если не ошибаюсь, старый Распределитель родился как раз во второй половине шестнадцатого века. Думаю, что устранять конкурентов он начал не раньше, чем появился на свет. Так что искать замену стоит как раз где-то с этого периода и далее – в глубь веков.
Мы с Дейминго взялись за исторические реликвии с энтузиазмом оголодавших молей, вырвавшихся на просторы еще ни разу не грызенной собольей шубы. Хроники, летописи, манускрипты, гримуары. Солидные кожаные обложки в окладах и скромные, потрепанные томики, тубы для свитков и листы дневников.
Я перебирала страницы, скорее доверяя интуиции, чем пытаясь прочесть вязь или неровный почерк, и выискивая глазами лишь даты. И радовалась в глубине души, что цифры в европейских письменах были арабскими. Восточные же иероглифы и арабскую письменность по негласному договору пропускали сразу – понять ни я, ни свекор там все равно ничего не могли, а вот время потратить – запросто.
Когда я перешла к двенадцатой по счету полке, до меня, стоящей на книжной лестнице, долетел голос свекра:
– Кажется, нашел, спускайся.
Торопливо поставила уже облюбованную книгу на место и поспешила вниз.
Дейминго держал в руках старинный фолиант в кожаном переплете с медной застежкой, слегка позеленевшей от времени. Застежка на книге была разомкнута. Как я убедилась недавно, такие «замки» были на тех талмудах, которые показывали свой нрав: один чуть не тяпнул меня за палец, когда я его открыла, два других полыхнули огнем, а последний решил умыть, выплеснув ушат воды (ладно, увернуться успела).
– Только осторожно, книга ядом плюется, – предупредил старик.
– А про что она?
– Судя по всему, это история одной из величайших семей Флоренции – Медичи. Настоящая история, – он особо выделил «настоящая», – и генеалогия поколений и поколений чародеев.
– И что же в ней такого секретного, что прячут за ядовитыми плевками? – протянула с сомнением.
– Как и у любой династии, желающей получить власть, – маленькие секреты и большие тайны, скелеты в шкафах и трупы в потайных ходах. Думаю, что эта книга даст прочитать себя от корки до корки лишь носителю крови Медичи.
– А как же вам удалось хоть что-то прочесть?
– Ну… – смутился старик, – она не сразу плюется, а когда читатель ослабит бдительность – где-то спустя минуту. Главное увернуться, вовремя захлопнуть, а потом открыть и читать дальше.
Да уж, такими темпами мы эту вредную книженцию до утра листать будем. И тут в голову пришла шальная мысль: у меня же есть поглотитель магии, тот чертов артефакт, доставшийся от Распределителя. А что, если его положить меж страниц книги? Может, он вберет в себя охранную магию фолианта?
Озвучила пришедшее на ум, и свекор, подумав, согласился, что стоит попробовать, но предупредил, чтобы я держала свой дар под контролем все то время, что буду без кулона.
Осторожно расстегнула цепочку и положила украшение меж страниц. Прошла минута, другая, но книга так ни разу и не плюнула. Выждав еще чуть-чуть, мы со свекром словно по команде ринулись к светочу знаний, едва не сталкиваясь лбами.

Великий герцог Тосканский, Козимо I Медичи, ловкий политик и тиран по натуре, сумел добиться влияния не только в правящих магических кругах, но и, виртуозно лавируя в сводах чародейского закона, в 1564 году жениться на простой смертной и сосредоточить в своих руках монархическую и духовную власти. В 1584 году он возвел на папский престол своего преемника Алессандро, получившего имя Пия Пятого. И в течение полувека на еретических кострах Рима сгорели многие, неугодные роду Медичи .

Прочитал вслух свекор и поднял на меня недоуменный взгляд. Я же растерянно смотрела на страницы, понимая, что вот он – ключ, ответ, но с какой стороны к нему подобраться? Рассеянно начала листать фолиант, пока не дошла до форзаца. И едва его открыла, как на желтой от времени бумаге начало расти генеалогическое древо. Появлялись все новые ветви и имена, даты и ответвления, пока взгляд не наткнулся на вязь: Джованни Медичи, Распределитель. Годы жизни: 1567–2017. Умер в 1904 г. 
Я отшатнулась и непроизвольно схватилась за лестницу. Дерево под рукою как-то жалобно скрипнуло и осыпалось трухой. «Кулон», – едва успела подумать, а рука уже выдернула из фолианта артефакт.
– Поздно. Был всплеск твоей магии. Через несколько минут здесь будут инквизиторы, – лишь успел оценить происшедшее старик, а на нас уже несся лич. Тот самый. С пульсаром и раззявленной пастью, из которой дыханием бездны проревело:
– Смерть преступникам! Смерть всем, кто вне закона!
В меня полетел смертоносный сгусток чистой энергии.
Дейминго вскинул руку и, то ли матюгнулся, то ли колданул, то ли продекламировал аптечный рецепт на латыни, но из его раскрытой ладони навстречу пульсару полетела энергетическая воронка, в последний момент раскрывшаяся, словно цветок эдельвейса, передо мной и превратившаяся в щит.
Пульсар лича врезался в защиту, на доли секунды затопив все хранилище нестерпимо-ярким светом. Невольно прикрыла глаза, а когда снова распахнула, то увидела еще с дюжину призраков, спешивших к нам со всех сторон.
– Уходим! – гаркнул свекор, подтверждая древнюю истину: храбрый человек должен уметь быстро бегать. Так, на всякий случай…
Он схватил меня за руку и потянул к шахте. Я же, не иначе как в попытке цапнуть как можно больше неприятностей за раз, умыкнула книгу с жизнеописанием рода Медичи и, прижимая ее к груди, ринулась вслед за Дейминго.
Бег продлил нам жизнь во всех смыслах этого слова, позволив увернуться от десятка пульсаров, перепрыгнуть через два не по возрасту активных скелета и увеличить дугу полета, когда мы со стариком сиганули в шахту. Дейминго сумел извернуться кошкой и, создав купол, растянуть его в проеме колодца. Заклинания, пущенные нам вслед, увязли в преграде.
Приземление вышло специфическим. Поскольку Дейминго опередил меня на пару шагов, он первым и встретился с земной твердью. Родственничек не сумел устоять на ногах и припечатался коленями и локтями, приняв позу лошадки-пони.
Я же в полной мере испытала всю гамму ощущений, которые доставались рыцарям, в спешке покидавшим дам своего сердца через окно, пикируя в седло верного жеребца. Не к месту возник вопрос: как им после таких полетов удавалось обзавестись потомством и не отбить себе все первичные половые признаки? Невольно оказалась в роли наездника, а поясница и крестец свекра выступили альтернативным седлом.
Нечаянная «лошадка» подо мною горестно охнула, развела руки и ноги в стороны и села на двойной шпагат передних и задних конечностей, перейдя к более надежному виду передвижения – по-пластунски.
– Может, все-таки слезешь? – просипел свекор.
Я скатилась с него, и по второму ярусу хранилища пронесся наш слаженный стон. Дейминго потирал поясницу, а я только сейчас почувствовала, что сбила в кровь колени и ободрала локти.
Переведя дыхание, мы со свекром, не сговариваясь, устремились вперед, стараясь уйти как можно дальше. Полагаю, что сейчас у нас была одна мысль на двоих – инквизиция. Но вот чего мы ожидать точно не могли, так это того, что «альтернативный источник знаний», находящийся на втором ярусе, окажется… драконом. Причем не живым, а давно и прочно покойным.
С этим бесценным носителем информации мы столкнулись, повернув за очередной угол. Череп, некогда бывший драконьей мордой, ощерился двумя рядами острых зубов, подтвердив: дантисты превосходно помогают сохранить зубную эмаль, и при этом не важно, в каком виде их употреблять: сыром или хорошо прожаренном. Резцы, клыки и коренные, которые продемонстрировала местная ходячая «база данных», были отборного качества – без червоточин и сколов. Хоть на рекламу стоматологической драконьей клиники помещай.
Умертвие клацнуло челюстью прямо перед нами, приглашая опробовать его прикус не только на вид, но и на твердость. Мы со свекром вежливо отказались, рванув прочь. Дохлый дракон бодро попрыгал за нами, светя красными глазницами и щелкая челюстями, как иной рыцарь забралом. Места, чтобы расправить крылья, у него не было, зато желания нас догнать хватало с лихвой. Он загребал лапами со старательностью крота, когда мы, миновав особо узкий проход, на какое-то время оторвались от хозяина здешних владений.
Наконец ящер сообразил, что, если не удается следовать постулатам сыроедения, добычу можно просто поджарить, и плюнул в нас струею огня. Свекор успел толкнуть меня, и мы прижались к противоположным стенам, вежливо пропуская ядреное драконье дыхание вперед. Да и как такому не уступить? Против огня из глотки магического птеродактиля в равном бою не выстоит ни одно заклинание.
«Так вот почему тут нет ни одного лича», – подумалось вдруг. С таким носителем знаний и охранники не нужны. Вслух же, задыхаясь от копоти, спросила совершенно другое:
– А нельзя этого дракона перевести в более мирную двуногую ипостась?
– Нет, – бросил, кашляя, свекор, – это способность лишь живых существ. Трупам она, увы, недоступна.
– Жаль.
– А мне-то как жаль, – протянул родственничек и кивком головы показал, что отдых закончен и пора продолжить забег.
Дракон же, поняв, что коварные людишки не хотят просто так превращаться в гриль, удвоил усилия и, когда мы уже почти миновали очередной зал, проскрежетал костями о стены разрытого им же хода.
Адриано, появившийся словно из ниоткуда, махнул нам рукой:
– Сюда! Скорее!
От импозантности оборотня не осталось и следа: грязный, всклокоченный, с порванным рукавом пиджака и шальным взглядом – он походил больше не на спасителя, а на соучастника грабежа.
Не задумываясь о том, что это может быть ловушка и за поворотом нас ждет инквизиторский отряд, мы припустили за оборотнем.
Едва успели добежать до хранителя, пол под ногами зашатался, а по своду грота пошла трещина.
– Обвал! – никогда бы не подумала, что в одном простом слове, высказанном свекром, может быть столько матерного подтекста.
– Туда, – сориентировался Адриано, и мы буквально ввинтились в узкую щель.
Первое, что я поняла, оказавшись внутри, – это тупик.
Проем вывел нас в узкую нишу. Свекор зажег магический огонек – смысла таиться теперь не было: и так уже сколько магических всплесков выдали на-гора мы оба. Я осмотрелась. Два на полтора метра, явно рукотворные: слишком уж аккуратно вытесан камень. На ум пришел лишь отшельничий скит. А чем еще могло быть сие помещение?
Увы, я ошиблась. Адриано, поводив носом и прищурив глаза, уверенно прошел (целых два шага!) к дальней стене и, стряхнув пыль с камня на уровне груди, протянул:
– Гробница. Причем весьма древняя.
Теперь уже и я заметила на камне едва видимые руны.
– И что? Нам от этого почетнее умирать будет? – ехидно осведомился свекор.
В унисон его словам с противоположной стороны щели послышались задорный драконий топот и клацанье зубов.
– Нет, – процедил Адриано. – Просто отсюда нет выхода.
– Замечательно. Тогда у нас, значит, есть аж несколько альтернатив на выбор – протянул Дейминго. – Сдохнуть от голода и жажды, задохнуться, быть поджаренными или просто растерзанными. Кто за какой?
О том, что есть еще один – инквизиторские застенки, он благополучно промолчал. Альтернатива, учитывая рокировку власти, была немногим лучше – свидетелей истинной смерти бывшего инквизитора проще всего было запрятать в камеры на как можно более долгий срок.
Я, все еще сжимая нифилимский артефакт и книгу, тихонька кашлянула:
– Вообще-то, дорогой свекор, есть еще один – прогуляться по спирали времени. Правда, троих сразу я еще никогда не перемещала…
Краем глаза заметила, как сжались кулаки Адриано, и повернулась, чтобы встретиться со злым взглядом оборотня.
Вот верно говорят, что мужчинам надо давать информацию дозированно. Из всего сказанного хранитель вычленил для себя главное:
– Свекор?
Глядя на Адриано, подумала: сегодня меня точно загрызут. Не дракон, так оборотень.
– Как это понимать? – прорычал хвостатый. Именно что прорычал частично трансформировавшейся глоткой.
На помощь пришел Таргос. Отбросив светское воспитание, он не менее грозно рявкнул в морду несостоявшегося жениха:
– Времени мало, поэтому вкратце могу объяснить только матом. А лучше сначала выбраться.
То, что цейтнот жуткий, подтвердил и дракон воодушевленным топотом. И тут на всю пещеру прозвучало:
– Именем великой инквизиции…
Что нужно сделать ее именем, так и осталось загадкой, поскольку стражей магического закона бесцеремонно перебил драконий рев. А затем наша троица через щель увидела всполохи пламени, правда уже в противоположной стороне грота. Вместо бурных оваций талантливому скелетному пиротехнику послышалась чья-то ядреная ругань. Поскольку квалификация инквизиторов была высокой, а познания в нежитиведении обширными, за всю пятиминутную тираду безымянный спикер так ни разу и не повторился.
– За что люблю таких вот умертвий-драконов, – прокомментировал свекор, – они не делят свой ужин по профессиональной принадлежности, а посему и мы, и инквизиторы в равных условиях.
Прямо как ситуация из «Шрека» – «почувствуй себя Фионой, заточенной в замке» называется. Жаль только, что апартаменты в японском стиле минимализма.
Спутники все еще созерцали светопреставление и шустро удирающих от него зрителей, а я, отойдя, начала старательно вычерчивать на полу пентаграмму прямо амулетом, экспроприированным некогда у Распределителя. Получалось криво, но вдохновенно. Руны выходили совсем как почерк отечественной медицины – корявыми и беспощадными. Эль-Тариш, коим я все это вытворяла, стоически переносил надругательства.
Первым оглянулся Адриано:
– Что ты творишь?
– Нас спасаю. Всех.
Уточнять, почему и его тоже, не стала. Не дурак, сам поймет. Оборотня было отчасти жаль: он только хотел пройтись по краю служебных полномочий, показать девушке раритеты. Откуда ему было знать, что избранница невестой быть никак не может, ибо уже жена, и что привел он в хранилище тех, кого разыскивает инквизиция как особо злостных преступников. Такой проступок не увольнением грозит, а сроком. Так что он теперь с нами в одной лодке. И если мне удастся, то наша хлипкая посудина пробороздит волны истории.
Еще раз внимательно оглядела творение рук своих. Вроде бы вектор рассчитала верно и даже ввела поправку в координаты местоположения. Оказаться в этих же катакомбах, но четыре столетия назад желания не было. Лучше уж где-то на поверхности.
Свекор задумчиво рассматривал мою напольную живопись. Кривился. Ну да, я знаю, что линии должны быть ровными, углы – выверенными, а моя пентаграмма больше напоминала импровизацию с шаманским бубном, но никак не высшую начертательную магометрию.
– Насчет точности попадания – остается лишь молиться, но развоплотить при прыжке не должно, – наконец вынес вердикт свекор и первым шагнул в пентаграмму.
Я последовала за ним, все так же прижимая к груди книгу. И на кой она мне нужна? – сама не понимала.
Оборотень все еще колебался. Стоял, сверкал волчьими глазами, тяжело и глубоко дышал.
– Хочешь, чтобы тебя сожрал этот неупокоенный ящер? Или провести остаток дней в тюрьме?
Адриано не шевельнулся.
– Я все тебе объясню, но позже. Сейчас нет времени. Давай!
Блохастый сделал шаг внутрь пентаграммы и, крепко обняв нас со свекром, зло выдохнул мне в ухо:
– Ты мне все расскажешь!
– Всенепременно, – заверила я.
Отдала амулет-поглотитель свекру, чтобы не помешал, случайно соприкоснувшись с моей кожей, и постаралась отрешиться от того, что было вокруг.
Закрыла глаза и сосредоточилась. Тогда, в 1904-м, выплыв из Невы, я не знала, смогу ли вернуться в свое время. Перед взором встал горящий баркас. Его железное искореженное тело с погруженным в воду носом и задранным в воздух винтом.
А потом были сотни бесплодных попыток наполнить пентаграмму переноса силой, пока не научилась вынимать из себя сильные эмоции осознанно. «И почему в других дар нормальный, не завязанный на чувствах, а мне достался в наследство от прабабки вот такой, бракованный?» – подумалось некстати.
Я не использовала свою магию уже давно. Сумею ли вновь?
Вдох-выдох.
Найти границу между болью и радостью, между воспоминаниями, рвущими душу на осколки и заставляющими дышать, когда жить не хочется.
Вспомнилось тело Стасиса на алтаре и ухмылка Распределителя. Этот пернатый гад, который, как оказалось, один из Медичи, рожденный в 1567-м, проживший до 2017-го и убитый на том злополучном баркасе в 1904-м, он до сих пор иногда мне снился. Скалящийся, протягивающий руку со скальпелем, чтобы перерезать мне, лежащей в путах заклинаний, горло.
Это прошлое, от которого не сбежать, не укрыться ни под одеялом, ни в дурмане. Заставляющее быть сильной даже в слабости.
Лишь рядом с Лимом, с моим невыносимым рыжим, это прошлое отступило. Но сейчас я намеренно вытаскивала эти жуткие воспоминания из себя. Как и другие. Теплые, светлые. Брачная сережка и взгляд любимого, с потаенной надеждой, что я скажу «да», его улыбка и трепетное касание, когда он узнал, что станет отцом. Озерный рассвет.
Граница отчаяния и надежды была кромкой лезвия, барьером, который я опустила. И сила хлынула, растеклась по венам, ринулась в солнечное сплетение. Огненным, выжигающим душу потоком она потекла через пальцы, заполняя руны пентаграммы.
Даже сквозь плотно сомкнутые веки я не видела, но чувствовала, как от меня пульсирующими кольцами расходится нестерпимо-яркий свет.
Кричали от боли мои спутники. Я же, отдавая всю себя, вдруг почувствовала – энергии недостаточно. Слишком большой скачок, слишком нас много…
Но временной водоворот начал уже закручивать своих жертв спиралью, растворяя в потоке. Последней связной мыслью было: «Выжить. Выжить, чтобы спасти».

Рим, 1740 г. 

Первое, что я почувствовала при пробуждении, – это сквозняк. Младший брат стылого ветра обнял шею, скользнул непрошеным любовником по груди и заставил поежиться.
– Очнулась… – голос был знакомый, но мысли упорно ускользали от меня. Не иначе, спешили покинуть дурную голову хозяйки.
С трудом приоткрыла глаза и сразу же, застонав, вновь смежила веки.
– Давай, девочка, просыпайся, – второй, старческий, баритон вызвал в памяти картину: здоровенные зубы дракона, струя огня.
Я простонала в пространство:
– Пробуждение было бы прекрасным, если бы воспоминания о нашей веселой вечеринке с ящером и инквизиторами не возвращались столь стремительно…
– Голова раскалывается? – участливо осведомился свекор.
– Да, – подтвердила я и попыталась кивнуть. Зря. Больше я таких ошибок решила не совершать, а посему воззрилась на потолок. Фреска, выполненная талантливо и умело, но не выдержавшая натиска времени, частично осыпалась.
Кто-то попытался меня поднять, но я слабо запротестовала. Полежав еще с минуту (не сказать чтобы уж совсем в молчании – дуэтное сопение моих спутников было весьма выразительным), пришла к выводу, что холодный паркет (а судя по ощущениям, лежала я именно на нем) – не лучшее место для релакса.
Едва попыталась сесть, как тут же две пары рук приподняли и устроили поудобнее.
– Отошла?
– Как себя чувствуешь?
Перевела взгляд со свекра на оборотня. Участливое выражение и готовность помочь – у одного, спрятанная глубоко злость и решимость – у второго.
Что-либо объяснять Адриано я пока была не готова, несмотря на то, что оборотень этого жаждал. А посему задала вопросы тем, у кого времени на рекогносцировку местности было поболее моего.
– Мы где? И главное – когда?
Мужчины, не сговариваясь, уставились в окно: центральное, с полукруглой аркой и двумя пилястрами. Боковая его створка была разбита и затянута промасленной бумагой, выполнявшей защитную функцию не лучше бабушки-вахтерши в общежитии: не пропуская честные лучи солнца, но позволяя просачиваться холоду и сквознякам.
– И? – мне стало очень любопытно, что же там узрели мои спутники, пока я была в отключке.
– Судя по увиденному, если это, конечно, не игра воображения и не постановка, – мы где-то в Европе галантного века, – наконец провозгласил Адриано.
Я порылась в закромах памяти, выуживая все, что знаю об этом времени: правление Людовика XV, фаворитки, войны, не громкие, но постоянные свары между герцогствами и странами. Мадам де Помпадур, Вольтер, Монтескьё, Руссо… Да много чего.
Все еще переваривала услышанное: выходило, что до нужного временно́го отрезка не дотянули лет сто как минимум. Дейминго же, видя мое состояние, осведомился, в порядке ли я и смогу ли самостоятельно передвигаться, поскольку нужно как-то выбираться отсюда. Пришлось его заверить, что взгляд у меня, как и прежде, цепкий, воля железная, нервы канатные, а язык острый. Так что, в случае чего, зацеплю, оглушу, повяжу и порежу! На этот выпад Таргос ехидненько уточнил: а как насчет просто ходить? Кивнула, подтверждая, что и сей подвиг мне по силам. Заявление, конечно, было больше бравадой, и свекор фыркнул, давая руку, чтобы смогла на нее опереться.
Шагнула, покачнулась, но сразу же выровнялась и решила лично узреть картину, которая заставила Адриано думать, что мы вляпались в эпоху Просвещения. А ведь я рассчитывала, что нас вынесет в 1584 год. Увы, моим чаяниям не суждено было сбыться. Надежды разрушила юная синьорита, которая вышла из остановившейся у дома кареты. Я увидела корсаж, едва прикрывающий грудь, талию, утянутую настолько, что ее можно было обхватить двумя ладонями. Высокая, чуть ли не в половину роста, прическа прелестницы, напудренное до белизны лицо, неестественно яркие губы и щеки, мушка на скуле и черная бархотка на шее – те детали, что выдают эпоху без слов.
Увы, эта девушка была явно не из периода Возрождения, славившегося чистотой линий и естественностью красоты, простыми прическами и глухими платьями.
Я так засмотрелась на дитя эпохи, что едва не прозевала главного: она входила в двери дома, где мы обретались. Чувство, что я любовник, застигнутый на горяченьком, не покидало, пока мозг лихорадочно соображал, куда же спрятаться. Все втроем мы в одном месте скрыться не могли, а посему Адриано с верткостью ужа ввинтился под кровать (и так ловко это сделал, словно специально тренировался), а мы со свекром поделили платяной шкаф. Надо сказать, очень вовремя поделили, ибо красавице отчего-то вздумалось посетить именно нашу комнату.
Вошла она не одна, а в сопровождении то ли местного слуги, то ли чичисбея.
– Я желаю видеть Джованину немедля. Позови ее! – нервный надменный голос красавицы разлетелся по комнате осколками разбившегося хрусталя.
Прислужник скрылся, а гостья в нетерпении начала похлопывать веером по раскрытой ладони.
Мы со свекром партизанили из шкафа. К слову, в последнем наличествовало столько платьев, что там легко можно было спрятаться даже с открытыми дверцами, как в молодом, но густом ельнике. Дейминго, как и я, страдавший излишним любопытством и не считавший это пороком (скорее уж средством повышения уровня образования), прильнул к щели между створками. Увы, наблюдать в столь узкое смотровое отверстие нам обоим было жутко неудобно, а посему родственничек, не мудрствуя лукаво, совсем по-мальчишески начертил на дверце фигуру (вызвавшую в моем сознании жутко неприличные ассоциации). Та, на мгновение засветившись алым, погасла, а нам как через мутное слюдяное окошко открылась преинтереснейшая картина. Жаль лишь, что размер «экрана» был не более дисплея телефона.
В комнату вплыла светловолосая кокотка в дезабилье, состоящем лишь из тонкого спального платья, расшитого кружевом и убранного голубыми лентами. Точеные ножки в чулках, что во все времена будоражили мужское воображение, и мягкие домашние туфельки – не иначе, недавно дева встала с постели?
Гостья при виде вошедшей скривилась:
– Джованина, право, что за вид в полуденный час! – вместо приветствия выдала она.
Засоня ничуть не смутилась, лишь повела плечиком и промурлыкала:
– Для кого полуденный, а для кого – рассветный. Князь Бальтассире был столь учтив, что довез меня в своей карете из игорного клуба до самого дома. Он был столь обходителен, что я, как истинная синьора, не могла не пригласить его на чашечку горячего шоколада…
И тут же, не давая гостье, поборнице морали, вставить хоть слово, прощебетала:
– Дорогая сестра, вижу по твоему лицу, что ты не пробовала еще этот божественный напиток. А жаль. Он великолепен! Надо исправить это упущение сию минуту, – и лукавая красавица потянулась к колокольчику для вызова слуг.
– Без надобности, – бросила пришедшая. – Я явилась сюда не за этим. Ты позоришь нашу семью, Джованина. Ты… ты…
– Содержанка, живущая в доме своего патрона и принимающая у себя в спальне иных мужчин? – невинно подсказала кокотка.
– Как поэтично ты говоришь об образе шлюхи! – наконец-то выплюнула из себя гостья.
Налет игривости вмиг слетел с хозяйки.
– Возлюбленная сестра, ты забываешься… – насмешливо протянула она. – Украшения, что сейчас на тебе, не из нашей фамильной шкатулки. А содержание родового поместья? Не твоя ли это заслуга? Хотя нет, не твоя. Откуда у бедной добропорядочной синьориты такие средства?
– Из-за тебя от партии со мной отказался Матео! – гостья все же сорвалась на крик. По ее щекам потекли слезы, размазывая слой белил и румян. – Сказал, что не будет родниться с семьей Гонзага!
– Глупая… – Джованина хотела было обнять сестру, но в последний момент остановилась. – Глупая Алессия. Если лишь в этом беда… я сегодня же попрошу аудиенции у его преосвященства Бенедикта Четырнадцатого… он не сможет мне отказать.
Глаза гостьи расширились от удивления:
– Только не говори, что новый папа, принявший сан лишь несколько месяцев назад…
– Тоже когда-то был моим любовником. Причем каким!.. К тому же, что бы ни твердили церковники простолюдинам, Рим – это большая постель, где под подушкой всегда будут лежать еретические книжки и любовные романы, – мечтательно протянула бесстыдница. – Вот увидишь, твой Матео после проникновенной проповеди будет просить извинения.
Я и свекор были столь увлечены беседой сестер, что не заметили, как слишком сильно прильнули к дверце, и она, не выдержав натиска, распахнулась, и мы вывалились в комнату под дружный женский визг (и мой в том числе).
Синьориты прошедшей эпохи голосили отчаянно и на одной ноте. Непрекращающаяся звуковая атака подтверждала, что Италия – родина оперного пения, а ее уроженки, даже не имея голоса, способны пищать без передыху долго и упорно. Я искренне сожалела, что наше появление было не столь эффектным, чтобы дамы лишились чувств от увиденного сразу же, и все же лелеяла в душе надежду: прооравшись, они грохнутся в обморок. А что? Благородные синьориты галантного века славились тем, что часто и прицельно пикировали в объятья кавалеров, закатив глазки.
Но то ли свекор не тянул на того, ради кого стоит затевать обморок, то ли сестрички попались покрепче нервами. Я же, закричавшая в первые мгновения от неожиданности, сейчас пребывала на четвереньках и пыталась выпутаться из платья, спрутом обвившего мою шею.
Когда из-под кровати показалась рука, в паутине и пыли, девицы взяли верхнее «си». А я испугалась за свои барабанные перепонки и стекла.
Из раскрытой ладони оборотня ударил пучок света, прицельно попав сначала в одну, потом в другую недооперных див. Прелестницы замерли в неловких позах, но звук их голоса, все еще гулявший по комнате, вызывал нестерпимое желание потрясти головой, чтобы из ушей вылетели остатки звука.
Тем временем в коридоре послышался топот. Кто-то явно спешил на вой этих двух сирен. Краем глаза заметила, как Адриано пытается вылезти из-под кровати, ухватившись обеими руками за ножки спального ложа. Судя по попыткам выбраться из мебельного капкана, залезть туда было куда проще. Свекор же больше напоминал барахольщика, зарывшегося в свои богатства с головой: он был в дамской шляпке, с которой, прямо у него перед носом, свисал чулок, ноги родственничка надежно спеленал подол платья. В остальном же – перемазанный грязью как черт, с подпалинами на лацканах, Дейминго отбивался от дамских туалетов с упорством монаха, атакованного работницами квартала красных фонарей с непристойными предложениями (в смысле тихо, но настойчиво).
Мне первой удалось выбраться из текстильного плена, и я рванула к дверям, пытаясь сообразить, что же делать? Под руку попался шлейф. Потянула на себя находку и поняла: весило сие произведение портняжного искусства чуть ли не двадцать килограммов. Решение пришло мгновенно.
Ухватившись поудобнее за подол, я по дуге запустила наряд не хуже, чем метатель молота свой спортивный снаряд. Юбка в полете раскрылась колоколом и раззявила кринолины, словно пасть. Жаль, что летело платье хорошо, но недолго, сдесантировав в лицо слуге (как раз тому самому, что привел гостью в комнату). Мужчина инстинктивно выставил руки, пытаясь уклониться от привиденистого туалета. Воспользовавшись тем, что все внимание визитера поглощено юбками, я, не целясь, подняла ногу как можно выше в импровизированном фуэте. По стону, донесшемуся из-под вороха ткани поняла – попала. Знать бы только еще куда.
– Отойди, мешаешь, – крик Адриано, голова которого показалась из-под кровати, и свою порцию заклинания стазиса получил уже прислужник.
Оборотень, отфыркиваясь и матерясь сквозь зубы, вылез из-под кровати наполовину, когда свекор, избавившись от дамского гардероба, подошел к мученику и, ухватившись за обе руки хранителя, выдернул его из-под ложа, как дедка приснопамятную репку.
Обозревая учиненный нами погром и три статуи (одна в позе скрюченного футболиста, стоящего в «стенке», которому мяч прилетел в самое оберегаемое место), оборотень выдохнул:
– Спасибо, конечно, что зафиксировала его на месте: заклинание стазиса действует только на относительно стабильный объект.
Он не договорил, но во взглядах обоих спутников читалось: они сочувствуют бедняге, в глазах которого застыла боль, понятная лишь мужчинам.
Адриано решил сменить тему разговора и излишне оптимистично заявил:
– Зато во всем случившемся есть один существенный плюс – мы теперь точно знаем, в какое время нас занесло.
Свекор скептически воззрился на говоруна.
– И в какое же?
– Это 1740 год. Именно тогда Бенедикт Четырнадцатый, он же Просперо Лоренцо Ламбертини, получил папский сан. К слову, его понтификат был примечателен укреплением церковной власти, подписанием ряда мирных договоров и расцветом просвещения. После смерти ему даже был поставлен памятник, причем не в Италии, а в Англии, с надписью: «Любимый папистами, уважаемый протестантами, клирик без хвастовства и алчности, князь без фаворитов, папа без непотов». А еще…
Адриано вещал минут десять, не меньше.
Его глаза блестели, рассказ был вдохновенен, и судя по всему, оборотень оседлал любимого конька истории. Увы, ни я, ни свекор не были настроены слушать пусть и весьма занятную, но все же лекцию об очередном наместнике Бога на земле.
– Понятно, что этот Бенедикт был хороший мужик, – решила осадить лектора. Пусть грубо, зато отрезвляюще.
Некстати припомнилось, что этот римский папа являлся и любовником одной из сестричек, ныне украшавших интерьер. Ну да это простительно тому, кто сумел предотвратить несколько войн, построить кучу университетов и академий, дать возможность обучения женщинам, обнародовать папскую буллу против порабощения коренных народов Америки и других стран, да и много чего другого. Ну должен же был быть у этого Бенедикта хоть один недостаток? Тем более такой очаровательный. Я еще раз глянула на вздернутый носик Джованины. А она была красавицей, даже по меркам двадцать первого века.

Глава четвертая
Венецианские маски

Рим, 1740 г. 

– Ну, раз мы теперь знаем, где и когда оказались, может, стоит попробовать совершить еще один прыжок? – предложила я и тут же удостоилась внимательного, испытующего взгляда свекра.
Адриано же, воспользовавшись паузой, не преминул уточнить:
– А может, сначала вы оба объясните мне, что происходит?
Таргос его вопрос проигнорировал, я же согласно кивнула, но то, как разглядывал меня старик, заставило озвучить иные мысли:
– Что не так? – я нервно повела плечами.
– Боюсь, что все не так.
Оборотень, уже было открывший рот, осекся. Дейминго пришлось пояснить:
– У тебя резерв на нуле. Разве сама не чувствуешь?
Признаться, я и силой-то своей толком управлять не умела, а уж резервом… Ну да, ощущала некоторую пустоту и усталость, но мне это казалось само собой разумеющимся – побегай-ка столько… к тому же еще и особенности моего «интересного положения».
– Нет, а должна?
– Должна, – припечатал старик. – К тому же перенести троих взрослых и ребенка на несколько веков назад…
– Какого ребенка? – недоуменно воскликнул Адриано и выставил ультиматум: – Или вы мне сейчас все рассказываете, или я отказываюсь вам помогать.
Переглянулись со свекором, прикидывая: справимся ли сами. По всему выходило, что нет. Слишком мало знаем об истории Италии и Рима этой эпохи. А без точных отправных координат, будь у меня резерв хоть до краев, перенестись в нужное время не сможем. В тот раз у меня был якорь в виде тени, которую притягивало к телу хозяина. А в будущее же, пока не найдем нового Распределителя, соваться нельзя.
– Присядь, разговор будет долгим, – начал свекор.
Я была ему благодарна за то, что он взял на себя роль рассказчика – сил озвучить нашу историю у меня не было.
Пока мужчины беседовали, «соляные статуи» несколько раз пытались ожить, но щелчки пальцами то оборотня, то старика возобновляли заклинание. Как поняла – кроме слуги, в доме более никого не было. А посему я позволила себе немного расслабиться и неожиданно то ли провалилась в обморок, то ли просто отрубилась.
Очнулась от того, что кто-то тормошил меня за плечо. Сонно сощурилась. За окном алел закат, сравниться с ним могли лишь уши свекра и пунцовые щеки Адриано. Похоже, мужчины поговорили продуктивно. Присмотрелась. Фингалов ни у одного не было. А жаль. Но судя по тому, что разбудили меня не крики, о чем-то эти двое все же договорились.
Решила, раз уж бездарно пропустила весь накал страстей, то неплохо бы узнать, к чему пришли эти двое.
– Итак, озвучьте резюме беседы, – мое первое предложение после пробуждения заставило свекра нахмуриться, а оборотня вспыхнуть не хуже, чем промасленный фитиль.
– Я смотрю, ты хорошо устроилась: разыграла меня втемную с этим прохвостом, – он кивнул в сторону Дейминго, который сжимал кулаки так, что костяшки были белее снега – не иначе сдерживался из последних сил? – Теперь свалила решение проблем, а сама благополучно…
– Грохнулась в обморок! – закончила я за него.
Я была зла. Да что он понимает, этот рафинированный прожигатель жизни, не пропускающий ни одной юбки?
– Тебе никогда не приходилось терять дорогого человека? Смотреть в глаза собственной смерти? Защищать то, что любишь? Отрекаться от родных и прошлого? Ты лишь гонишься за сиюминутным удовольствием, разбивая сердца!
– Так вот кем ты меня видишь? Дураком-повесой, которого не жалко и в расход. Только не говори мне, что в твоем лице судьба преподнесла мне урок, – его пальцы были уже не похожи на человеческие: неполная трансформация во всей красе впечатляла когтистостью и волосатостью, но лицо блохастый пока держал. – А может, еще скажешь, что хотела меня наказать или перевоспитать?
Свекор благоразумно в перепалку не вмешивался. То ли не хотел попасть под раздачу (из нас с Адриано сыпались искры), то ли был настолько мудр, что позволял спустить пар.
– Не скажу. Единственный способ, которым женщина может перевоспитать мужчину, – это сделать ему столько зла, чтобы он окончательно потерял вкус к жизни. А я лишь борюсь за тех, кто мне дорог. За мужа и за ребенка.
Адриано надменно скривил губы. Это его безмолвное презрение подняло такую волну гнева внутри, что мне захотелось вцепиться этому бабнику в глотку, расцарапать лицо, заехать в челюсть.
Поймала себя на этих ощущениях и испугалась. Это я? Да что со мной такое происходит? Обняла себя руками и тихо всхлипнула. Еще раз, потом еще.
Дейминго присел на край кровати и с укором посмотрел на оборотня.
– Что это с ней? – пошел на попятную Адриано, у которого волчьи черты стремительно растворялись в человеческом облике.
– Беременность, я же говорил, – обреченно протянул родственничек, сдавая меня с потрохами. – Что, ни разу не сталкивался? Жаль-жаль. Раз уж мы в одной лодке, совет как мужчина мужчине: привыкай. Перепады настроения, сонливость, прожорливость или тошнота не к месту и в самый неурочный час…
– Личный опыт? – участливо поинтересовался хранитель, напрочь игнорируя меня.
Нет, эти двое еще немного и станут петь дуэтом!
– Сохрани меня небо! – проникновенно выдал старик, чем еще больше расположил к себе этого бабника. – Просто за свою жизнь наблюдал не одну беременную. Они все в этом положении одинаковы.
– Я так и не поняла, – подала голос. – Дорогой родственник, вы кого утешаете, этого хвостатого или невестку?
– Обоих, – выдохнул старик, а потом словно спохватился: – Но речь сейчас не о том.
– А о чем же?
– Гораздо важнее, что твой резерв на нуле. И за прошедшие несколько часов не увеличился ни на одну ЕМС. А это может говорить лишь об одном – самой тебе навряд ли удастся быстро восстановиться.
– А если не быстро? – я прикидывала, сможем ли мы трое пару недель просуществовать в восемнадцатом столетии, ни во что не вляпавшись и не нарушив хода истории.
– Не быстро – это от года до пары десятков лет, – припечатал вместо свекра Адриано.
Вот ведь блохастый! Умеет сообщать приятные вести. Оборотень же, не подозревая о своей лестной характеристике, продолжил:
– Но есть вариант – стимулировать процесс восстановления в источнике силы. И, не давая мне задать очередной вопрос, выпалил: – Ближайший такой – в Венеции, во Дворце дожей.
Из всей этой речи я поняла, что впереди маячат гондолы и каналы. Памятуя о том, что с водой у нас взаимное и крепкое чувство неприязни, первое, что я выдала на эту тираду:
– Плавать не буду! И даже не спрашивайте почему.
Мужчины, к слову, так и не спросили. Лишь понимающе хмыкнули, а Таргос мне, как неразумному ребенку, гладя по голове, сообщил:
– Перенестись туда порталом не получится – погрешность координат будет высока. У нас есть маячки, актуальные для двадцать первого века, но в это время… кто их знает. Одно дело – если нет выхода и проваливаешься в водоворот времени, другое – когда риск можно свести к минимуму. Поэтому нам предстоит небольшое путешествие, в котором будет уместным не выделяться из толпы.
Пока свекор вещал, Адриано, подойдя ближе к шкафу, деловито начал доставать оттуда вещи и раскидывать их в две кучи. В одну полетели рубашки, камзолы, штаны-кюлоты, чулки, парик с буклями и торчащей ввысь косицей (последняя своей остротой напомнила шпиль готического собора). Я лишь подивилась – и откуда все это в дамском гардеробе? Но потом вспомнила о профессиональной принадлежности хозяйки и решила, что сие богатство – наверняка милый презент от поспешно покидавших опочивальню кавалеров.
Во вторую кучу полетели нижняя женская рубашка, платье-мантуя, чулки и его ненавистное величество – корсет. Не говоря ни слова, встала, подошла к «моей» груде одежды, подцепила мизинцем это пыточное орудие и перекинула его в другую груду.
Адриано раздул ноздри и прошипел:
– Это часть женского гардероба!
– Значит, я мужик, – решила внести ясность в наш конструктивный диалог взглядов.
– И судя по всему – нобелевский лауреат, – ехидно откомментировал свекор и пояснил специально для Адриано, пребывавшего в замешательстве: – Если не ошибаюсь, именно эта премия в размере миллиона долларов будет выплачена первому мужчине, сумевшему родить дитя.
Я не покраснела (хирурга, пусть и недобитого, тяжело чем-то смутить), но от ответной реплики все же воздержалась.
Дейминго же, подойдя ближе, поднял корсет и… отшвырнул его подальше с фразой:
– Обойдемся без этой дряни. Незачем сплющивать мою внучку. Одежды же в шкафу много. Подберем что-нибудь посвободнее.
Этим чем-нибудь оказалось только ночное платье с чепцом. Остальные наряды либо подчеркивали достоинства, либо скрывали недостатки, но всегда обнимали талию с энтузиазмом голодного удава.
Перебрав ворох женских платьев, я алчущим взглядом вампира, не нашедшего подходящей девичьей шейки, обратила взор на то, что носила сильная половина человечества несколько веков назад: кюлоты и рединготы, треуголки и жабо.
Переодевались мы споро и молчаливо, а после мои спутники – с виду два представительных джентльмена – пошли… грабить. Мы миновали приемную и гостиную, тускло освещенную мыльную, где в бассейне вода отливала обсидианом, спальню и, наконец, добрались до кабинета.
Секретер, стоявший у одной из стен, был подобен мертвецу: в смысле собирался надежно хранить спрятанные в него тайны. Это бы ему и удалось, если бы на жизненном пути сего старинного аналога сейфа повстречались добропорядочные грабители с отмычками, ну или на худой конец тати с ломами. Увы, ни Дейминго, ни Адриано добропорядочными не были ни разу: один швырнул в самый перспективный с виду замок заклинанием, второй наколдовал себе увесистый топорик и тюкнул по крышке пару раз. Резное дерево, благородное, мореное, покрытое лаком и, судя по его вычурному виду, сочетавшему в себе прочность и изящество форм, явно появившееся из-под руки мастера в эпоху расцвета барокко – минимум полтора столетия назад, надсадно застонало.
Спустя каких-то пару минут Адриано стал обладателем двух увесистых кошелей, а свекор – россыпи мелких камней и шкатулки, инкрустированной жемчугом.
– Вандалы, – констатировала я, но без возмущения или злобы. Понимала, что это – вынужденная мера. Но все же…
Подумалось, что мужчины всегда были сторонниками радикальных мер: если увеличить территорию государства – то только захватить, а не бартером, обженив наследников, если дырявые носки – сразу выкинуть, а заштопать – ни за что!
– Зато потенциально сытые вандалы, – поправил меня родственничек, лелея на груди шкатулку.
На это его заявление мой желудок выдал сольную партию, подтверждая, что и его хозяйке неплохо бы примкнуть к воровской братии.

Дни сменялись днями, и бег резвых лошадей уносил нас все дальше от Вечного города. Дилижанс, почтовая карета, а теперь вот вообще седло – прошло семь дней с начала нашего путешествия по страницам истории. Пока была возможность, я внимательно изучала прихваченный из хранилища талмуд и поражалась плодовитости рода Медичи: да столь любимые генетиками за свою скорость размножения мушки-дрозофилы им в подметки не годились. Единственная странность – несмотря на обилие боковых ветвей, в конце восемнадцатого века род практически прервался.
Недовольно поерзала в седле, пытаясь усесться если не удобнее, то хотя бы надежнее. Мне все время казалось, что ослабь я поводья – и эта чертова скотина ломанется во всю прыть. Утешало лишь то, что Адриано вообще отказался взгромоздиться на лошадь, утверждая, что это самое опасное из всех животных (кобра и акула его почему-то не смущали – видимо, им в «мирный» зачет шло то, что они были не ездовые).
На справедливое «чем страшна милая объезженная трехлетка?» свекра, этот горе-ловелас выдал, что кобыла опасна со всех сторон: внезапна сзади, коварна спереди и непредсказуема посередине. А посему оборотень замыкал нашу нанокавалькаду на осле. Скосила глаза и еще раз ухмыльнулась: ноги всадника практически волочились по земле.
– Ты же оборотень! – не выдержал Таргос спустя час с начала нашего торжественного выезда с почтовой станции. Надо ли говорить, что сопровождался оный ухмылками всех аборигенов, включая беззубых, подслеповатых стариков, голопятой детворы и даже, как мне показалось, ободранных помойных котов. – Это лошади должны тебя бояться, а не ты их!
– Когда я в звериной ипостаси, они от меня попросту шарахаются, – нехотя признался Адриано.
– А ты, в качестве контрибуции, в человеческой – от них, – поддела я.
Блохастый сверкнул глазами и ничего не ответил. Хранил он безмолвное презрение долго. Минут пять.
– Я их с детства не переношу. Как-то в возрасте трех лет меня покусал жеребец, и с тех пор…
– А ты бы покусал его в ответ, – припечатал родственничек.
Адриано, услышав о кардинальном способе избавления от психобоязни, лишь фыркнул.
Я же возвела глаза к небу и мысленно застонала: что за напарнички мне попались! Причем оба.
Небесная лазурь была безмолвна. Прохладный ветер с Адриатики перебирал лепестки магнолии, донося до нас ароматы моря. Прямо по курсу значилась Венеция с ее куполами храмов и сводами палаццо.
Наконец-то добрались! Возрадовалась тому, что за время нашего путешествия не встретилось ни одного briganti, как итальянцы именовали романтиков с большой дороги.
Зря, как оказалось, я раньше времени возблагодарила судьбу.
Пятеро любителей легкой наживы выскочили перед мордами наших лошадей (и осла!) из бузинных кустов, заставив меня вздрогнуть.
Мотивы простых итальянских парней были прозаичны и понятны, о чем свидетельствовали два арбалета и несколько ножей, столь ржавых и зазубренных, что я сначала приняла их за раритетные пилы.
Свекор, зараза, не дал бандитам даже заикнуться о прозаическом «кошелек или жизнь», а широким жестом зазывалы плавно развел руки и обратил взор на меня:
– Давай действуй! В прошлый раз у тебя отлично получилось.
Но, как ни странно, «действовать» начал Адриано. Он с рыком оттолкнулся уже не ногами, лапами, вылетев из седла, как камень из пращи, и кинулся, клацая зубами, на одного из арбалетчиков. Щелкнула тетива, и болт взмыл в небо. Удар лапой по виску заставил несчастного потерять сознание. Второй стрелок спустя мгновение был покусан и молотил ногами о землю, а оборотень нещадно валял его.
Один из любителей «ближнего боя» с тесаком в руках крикнул: «Демон!» Его нижняя губа мелко задрожала, ладонь судорожно сжала древко, и он… бросился наутек, подавая пример остальным.
Адриано, отвлекшись на инфернальный эпитет, поднял морду и успел лишь обиженно крикнуть вдогонку:
– Синьоры, я не демон, я оборотень!
– Какая разница! – кто-то из улепетывающих решил озвучить общую мысль.
Надо ли говорить, что крик бандита, оскорбивший оборотня до глубины души, подействовал лучше любой нюхательной соли, приведя в чувство и первого атакованного. Арбалетчик, бросив свой рабочий инвентарь, присоединился к союзникам, спешно покидавшим поле битвы.
Бедняга, которого подмял хвостатый, успел наполовину ужом вывернуться из-под Адриано, пока тот отвлекался на беседу, однако в последний момент был придавлен к земле лапой. Но окончательно доконало беднягу заявление блохастого:
– Раздевайся!
После этого грабитель счел, что общение с исчадьем ада выше его сил, и отрубился.
Адриано взвыл протяжно и заунывно, словно увидел на небе круглоликую луну. Первым понял его досаду свекор:
– Ну кто же знал, что они тут такие пугливые?
– Они не пугливые, а набожные, – вступился за разбойников оборотень, принимая человеческую ипостась.
Кстати, зрелище обратной трансформации, не скрытое одеждой, было тем еще: не будь я медиком – стошнило бы. А так, ну человек изнутри, только живой при этом.
– Хотя бы легче стало? – участливо спросил Дейминго.
– Да, теперь полегчало.
После этого заявления я выдохнула. Хорошо, что этому хвостатому, как выразился он сам, полегчало: с того приснопамятного разговора меж девичьих статуй Адриано напоминал скороварку под давлением. Чувствовалось, что внутри его кипят, клокочут эмоции, выхода которым он осознанно не дает. Наша перепалка не в счет. Ему нужно было остыть, но срывать зло на той единственной, кто сможет вернуть его в настоящее? Или ее спутнике? Вот оборотень и крепился.
Взглянула на обнаженного мужчину, уверенного в своем магнетизме. Он довольно усмехался, поднял руки, словно потягиваясь, отчего мышцы на его груди напряглись. Могучий торс, широкие плечи, узкая талия и накачанный пресс, кожа, отливавшая бронзой, – классический эталон самца. О том, что это именно самец, помимо всего прочего говорил и первичный половой признак, который оборотень также не преминул продемонстрировать во всей красе.
Я поймала себя на мысли, что тело Адриано интересно мне столь же, сколь статуя Аполлона Бельведерского.
Помимо воли память подкинула совершенно другие картинки: молочно-белая кожа с россыпью веснушек, рыжая прядь и бег тысячи мурашек по плечам. Наши соприкасающиеся стопы, его острые колени и тихий шепот: «Любимая». Нежность поцелуев, едва уловимых, скользящих по щекам, ключицам, груди, подрагивающему животу, бедрам. Лим. Мой стон под тяжестью его тела становится тем переломным моментом, когда чуткость сметается волной страсти. Он ворчит, напрягается, борясь с внутренним пламенем нестерпимого огня, чтобы хоть еще немного удержаться на грани меж ожиданием и наслаждением. А я – распятая на ложе, нетерпеливая и разгоряченная. И наше единение. Полное, глубокое, такое, что кажется, соединяются не тела – души.
Наверное, в одну из таких ночей небо и решило подарить нам маленькое долгожданное чудо, которое сейчас росло у меня под сердцем.
Адриано же, не подозревавший о моих мыслях, принял блуждавшую на моем лице улыбку на свой счет.
Оборотень хищно, торжествующе улыбнулся и, красуясь, оперся о бедро. И тут же был остановлен обманчиво-ленивым голосом Дейминго:
– Я, конечно оценил твои прелести, но боюсь, что ты, Адриано, все же не в моем вкусе. Вот если бы у тебя были округлые бедра и волнующая женская грудь…
Блохастого как ушатом холодной воды окатили. Он отвернулся, продемонстрировав нам то место, откуда у приличных оборотней растет хвост, и начал деловито стаскивать одежду с поверженного, поскольку та, что была на нем до трансформации, порвалась в клочья.

В город мы прибыли после полудня. Синьор в годах, безусый юнец и их слуга. Впрочем, теперь Адриано смотрелся на осле более чем уместно.
Венеция… если бы мы отправились сюда в свадебное путешествие с Лимом в наше время, город бы меня, возможно, покорил. Но стечение обстоятельств напрочь выжгло какой бы то ни было налет романтизма.
Над нами покачивалась узкая крыша каюты гондолы, мелодичная песнь barcaiolo (хранитель пояснил, что именно так венецианцы меж собою величают гондольеров) почему-то раздражала.
Лагуна, что виднелась вдалеке, фриульские заснеженные вершины, улочки, вымощенные (хотя создавалось ощущение, что выгрызенные у моря) площади, причудливая сеть каналов, громады зданий, величественный мост Риальто и собор Святого Марка – вся эта пьянящая красота, которую с завистью комментировал Адриано, была мимо. Мимо моего сознания, мимо души и мыслей.
Оборотень заливался соловьем, что наводило на невольные мысли: спустив пар, один хвостатый пошел на второй круг ухаживаний. Но на этот раз, хоть убей, я не представляла, что могло его заинтересовать. Хотя, может, это у него условный рефлекс – флиртовать со всеми мало-мальски симпатичными барышнями?
Летящая музыка тарантеллы сменялась веселым крестьянским тресконом, перебивалась беззаботной гальярдой, смешивалась с воркованием голубей и задорным смехом опьяненных страстью и танцами пар.
– Здесь всегда так? – решила уточнить у нашего «извозчика», ибо увиденное поразило. Слишком пестро, слишком живо и ярко.
Это напоминало веселье праздника, но никак не повседневные будни.
– Юный синьор впервые в Венеции? – понимающе улыбнулся гондольер. – Закончилось время поста, и ныне власти смотрят сквозь пальцы на мелкие грешки и плотские страсти своих горожан. Сейчас время карнавала, когда равны и графы, и простолюдины.
Только после его слов я обратила внимание, что нет-нет да и промелькнет в толпе маска, скрывая лик венецианской девы, а черное кружевное покрывало – порою и цвет волос.
Впереди показалось палаццо.
Галерея белокаменных колонн, стрельчатая арка в готическом стиле, ажурные парапеты – Дворец дожей напомнил мне красавицу в кринолине, присевшую в реверансе. Он словно поощрял ленивой улыбкой истинной венецианки, скрывающей под обманчивыми смирением и почтением властность и жестокость (это если вспомнить, что дворец – еще и судилище, резиденция правителей, место, где заседали совет и сенат). Эта красавица, полная аристократизма, алебастровой красоты, умная и расчетливая, затянула в свои стены не одного еретика, не одного преступника отправила на костер и плаху.
Ступив с гондолы на террасу, мы оказались на площади. Голубей здесь было раз в десять больше, чем праздных зевак. Эти пернатые так же нагло, как их римские потомки, облепляли незадачливых обывателей, решивших покормить «вестников мира».
Не к месту вспомнила, что именно голуби – самые кровожадные птицы, которые зачастую насмерть заклевывают себе подобных и даже не из чувства голода или ведомые инстинктом размножения, а из-за соперничества за пару крошек, в то время как рядом будет лежать целый батон. Наверняка тот, кто окрестил этих любителей метить памятники «мирными птицами», не знал об особенностях биологии сих милых летунов. По мне, так гораздо более миролюбивая зверушка – анаконда – сожрала кролика раз в месяц и лежит шлангом, никого не трогает.
Дворец впечатлял, впрочем, как и его охрана.
– И как ты собрался проникнуть внутрь к этому, как его… источнику? – решила озвучить наши со свекром сомнения.
Адриано загадочно улыбнулся и, выудив из кошеля пару монет, направился к дворцу, беззаботно что-то насвистывая и при этом фальшивя так, что узнать мелодию не было никакой возможности. Проще вообразить, что это виртуозная в своей дисгармонии импровизация. Старик лишь покачал головой, когда этот неунывающий ловелас походя приобнял какую-то субретку, пройдя еще немного, приблизился к загадочной маске и прошептал ей на ушко несколько слов, от которых даже мочки у слушательницы порозовели. Потом обернулся, развел руки вроде бы в приветствии, стремясь обнять совершенно незнакомого синьора, и растворился в толпе.
– За что никогда не любил оборотней во все времена – эти пройдохи умели виртуозно скрываться в людской толпе. Если они не пользуются магией и не пытаются трансформироваться – даже инквизитор может пройти мимо, так и не догадавшись, что рядом двуипостасный, – с досадой обронил свекор.
Мне же не давало покоя другое:
– Как вы думаете, кто все же за этим стоит?
– Боишься, что найденного нового Распределителя отправят к праотцам раньше, чем выпустят Лима?
– Да, – ответила честно и без обиняков. – Хотелось бы подстраховаться.
– Я тоже об этом думаю. Постоянно. Но пока слишком мало знаю. Могу с уверенностью сказать, что есть несколько претендентов: клан Моро с их выдвиженцем – Барто. Он человек, маг, уже в годах. Дар, как не сложно догадаться, ясновидящего с ориентацией на вероятника. Впрочем, как и всех остальных. Вторые – род Альтенбург, который сделал ставку на юную Хольгу. К слову, нет девы более непохожей на ангела, чем эта ундина. Кроткая овечка с пастью хищницы. Третьи – Сейнс-Кантург-Гермская династия, которая поддерживает Виджея. С виду этот тролль – ученый-теоретик. Ему интересны лишь изыскания в области временно́й магометрии. Но ни один истинно увлеченный ученый не станет лезть в политику – слишком грязно и хлопотно. Так что мое личное мнение – это маска, как и у всех остальных. Следующие – семья драконов Танваров. Она выдвигает Лакшая – изворотливого ящера и талантливого дипломата. И наконец, самый юный – Франческо. Он наг, и, что примечательно, за ним единственным не стоит родовой бастион из бесчисленного числа кровников или просто заинтересованных.
– Ничего себе – несколько кандидатов … – протянула озадаченно.
– И заметь: это только верхушка айсберга. Так сказать, те стяги, которые уже гордо реют. Скорее всего, есть и темные лошадки, что появятся чуть позже.
За познавательной беседой время пролетело незаметно, и возвращение Адриано стало для меня неожиданностью.
Оборотень лучился довольством. Правда, золотых у него уже не было. Зато от информации хвостатого буквально распирало, как иного Казанову – от мук творческого секса.
– Пауло Реньер – нынешний дож – сегодня вечером устраивает бал-маскарад в честь начала карнавала, – с ходу выкинул козырь оборотень.
– Наверняка по приглашениям… – с сомнением протянул Дейминго.
– Об этом я тоже узнал, – усевшись поудобнее на парапет, стал рассказывать Адриано.
Оборотень поведал, что бал начинается спустя какую-то пару часов. Все приглашенные – благородного сословия и в масках. Сейчас знатные синьоры и синьориты усиленно готовятся к торжеству, подводя сурьмой брови, накладывая на щеки белила и пудря парики. Но уже совсем скоро гондолы с аристократическими пассажирами начнут причаливать к площади Святого Марка.
– Поэтому у нас не так много времени на приготовления, – подытожил Адриано.

Платье удалось-таки достать. Причем даже такое, в которое я влезала, не затягиваясь в корсет. Как оказалось, не все венецианки стройны, а продать свои портновские умения мастеру ножниц и иголки хотелось каждой: и пышке и худышке. Посему выбор торжественных одеяний в салоне платьев был весьма обширен.
Я стояла перед зеркалом в голубом муаровом платье, покорявшем своею красотой и изысканностью. Оно ладно облегало фигуру, подчеркивая достоинства, но у него был один существенный недостаток: слишком совершенно и в этом своем совершенстве – абсолютно неудобно. Оттого, как только я облачилась в творение венецианских мастеров, где-то в глубине душе зародилась неуверенность, которая расцвела пышным цветом, едва я попробовала сделать несколько шагов. Бывает так, что платье украшает, даря блеск в глазах, царственность осанки, легкость движений. Но случается и наоборот: наряд своей пышностью затмевает его носительницу. Второй случай – это про меня.
Свекор, будто чувствуя мое волнение, подошел со спины и обнял за плечи:
– У нас все получится, я верю в тебя!
– Вот верила бы еще и я сама.
– А у тебя нет другого выхода, – улыбнулся Таргос нашим отражениям. – Просто нет.
– И все же.
– И откуда в тебе эта неуверенность? – раздраженно вклинился в разговор Адриано. – Где та нахалка, что протаранила мою машину? Что с ней стало?
Эта его подколка и выбила из меня всю мнительность. Сама не осознала, как верх взяло профессиональное призвание:
– С ней стало превышение тиреотропных гормонов и ХЧГ! – выплюнула я.
Адриано ненадолго озадачился, но так и не найдя подходящего ответа, просто выдал:
– Я тоже умею ругаться, – выдал этот хвостатый, разбирающийся в эндокринологии так же, как слесарь-сантехник в китайских вазах эпохи Мин. – А если боишься, что поведением как-то выдашь себя… Я успел убедиться, что женщины всех времен одинаковы. Почаще делай реверансы, загадочно улыбайся и томно тяни: «Право же, синьор…» Единственное – веером больно-то не увлекайся… а то с тебя станется: тремя неосторожными взмахами назначить горизонтальную встречу.
Сборы проходили молча, в наспех снятой комнате в одном из трактиров. Свекор сначала бдел мою честь, а посему выставил Адриано за дверь, а потом и сам покинул неказистые апартаменты, давая возможность переодеться. Вот только он не учел одного: глубина декольте платьев тех времен была сопоставима лишь с длиной их юбок. Зашнуровать же такое безобразие самостоятельно, чтобы оно не свалилось в неподходящий момент, оголив грудь, и вовсе поначалу не представлялось возможным.
Но мне все же удалось кое-как затянуть шнуровку, выворачивая руки под немыслимым углом.
Когда я облачилась в платье и разрешила войти, родственничек (вот уж блюститель морали), перед тем как начать самому переодеваться, попросил меня ненадолго выйти. Интересно, что такого нового я могла увидеть в мужской анатомии, если учесть, что не далее как сегодня утром Адриано демонстрировал нам ее во всей оборотнической красе? Хотя… вспоминая текстильное творение на племяннике, а конкретно труселя, когда Лим удирал по коньку крыши… Может, у свекра еще более оригинальные порты и из-за них-то он и отказался дефилировать по каморке в моем обществе?
Словно в ответ на мои мысли из-за двери раздались сдавленные смешки Адриано, а потом и его едкий комментарий:
– Что, на пути от романтизма к реализму трусы могут стать такой преградой?
– Да что ты понимаешь, молодой еще, зеленый… это у женщин трусики: викини, стринги, тонг, деван-дерьер, бикини, танга, слип, кюлот. А настоящий мужчина должен быть просто в трусах, а лучше – без!
Не знаю, что меня больше всего поразило – то ли доскональное знание сего интимного предмета женского гардероба, то ли последнее заявление старика.
Закрыла себе рот ладонью, чтобы не засмеяться. Вот они – прелести коммуналок (и неважно, что в галантный век о таком явлении советской действительности еще и слыхом не слыхивали), когда самое сокровенное не утаить от соседей – все слышно, а порою – и видно. В доме той премиленькой куртизанки был один неоспоримый плюс – множество спален и гостиных. Помнится, свекор специально удалился для облачения в кюлоты и камзол в отдельный будуар. А вот сейчас его тайна, похоже, стала достоянием Адриано.
Однако, когда я вошла, в глазах оборотня было скорее уважение, но никак не издевка. Неужели самурай любовного фронта повстречал сэнсэя?
Свекор же взирал на меня абсолютно бесстрастно, а камзол смотрелся как специально по нему сшитый. Волосы, изрядно припорошенные сединой, собраны в короткий хвост, выправка, гордый взгляд. Дейминго держался так, что не оставалось и толики сомнения – перед вами настоящий дворянин, надменный и холодный. Он машинально поправил галстук, на котором сверкнула металлом булавка, изображавшая кадуцея. Надо же, сколько раз за неделю нам пришлось менять гардероб, а это маленькое украшение сохранил.
Адриано же был полной противоположностью: живой, подвижный, готовый пленять и пленяться, дарящий многообещающие улыбки кавалер в напудренном парике.
Я тяжело вздохнула: вот им-то легко. У одного легкий парик, второй и вовсе без него. А у меня… воззрилась на полуметровый тюрбан из волос. И как только красавицы не ломали в нем шею – весила-то эта копна не менее трех килограммов.
Подошла к маленькому зеркалу и только начала садиться на стул, как шнуровка платья решила, что внеплановый стриптиз – это самое то в моем случае. Успела подхватить лиф, но не пойдешь же так на бал?
– Давай помогу, – прозвучало синхронно, и оба спутника ринулись ко мне.
Победил родственничек, локтем оттеснивший Адриано.
Дейминго помог, расправил буфы на рукавах, поддернул платье и принялся зашнуровывать. Не сильно затягивая, но надежно, чтобы нового конфуза не случилось.
Меня одолевало любопытство, с которым я уже почти справилась, но вопрос, вертевшийся на кончике языка, все же сорвался в последний момент:
– Откуда вы так хорошо ориентируетесь во всем женском, так словно давно и прочно женаты?
– Будь я женат, не разбирался бы, а опыт приходит с разнообразием.
Мне стало отчего-то неприятно.
– И все же, несмотря на все, как вы выразились, разнообразие, за всю жизнь не встретилась ни одна, которую бы захотело не тело, а душа?
Я даже повернула голову, пытаясь увидеть выражение лица Дейминго. Адриано внимательно прислушивался к нашему разговору.
– Увы, я слишком рано понял, что женщин моего круга в мужчинах гораздо больше возбуждает или кошелек, или достоинство, спрятанное в штанах, но никак не его внутренний мир и думы.
– Поэтому не отказывали себе в удовольствиях плоти? – поддела я его.
– А почему бы и нет… в конце концов, это приятно, – не стал отнекиваться старик и получил поддерживающую ухмылку Адриано.
Старик, заметив это, наклонился к самому моему уху и прошептал так, чтобы хвостатый не услышал. Я сама едва смогла разобрать слова:
– И я рад, что ты не из привычного Лиму круга, где каждая из женщин имеет свою цену.
Я слегка опешила: что это было? Своего рода признание свекра? Таргос же, не теряя времени, резко дернул за шнуровку в последний раз и завязал тугой узел. А после, как факир, достал Эль-Тариш. Аккуратно надел амулет мне на шею со словами: «Это твое».
Белила и румяна с помадой накладывать никому не доверила: с бальным боевым раскрасом справлюсь сама.
Глядя на то, как я орудую кисточками, превращая легкий загар в алебастровое полотно, как приклеиваю мушку над губой, Адриано со вздохом, обращаясь к старику, заключил:
– Всегда считал, что симпатичная девушка с макияжем – произведение искусства, симпатичная женщина без – чудо природы.
– А бывает, что на лице женщины видны следы не макияжа, а косметического ремонта, – иронично подхватила я, орудуя пуховкой. – Тогда главным становится то, чтобы штукатурка не посыпалась раньше времени.
С этими словами я отложила кисточку и надела изящную ажурную маску Коломбины, что закрывала лишь глаза, оставляя нижнюю часть лица открытой. Завязала на затылке шелковые ленты.
– А теперь парик, – провозгласил родственничек как ни в чем не бывало и в предвкушении потер руки.
С тем, чтобы собрать мои не слишком длинные волосы в тугой узел, справилась без проблем, а потом… в течение некоторого времени я пребывала в святой уверенности, что являюсь игольницей. Ибо шпильки загонялись в парик пребольно и порою под неимоверным углом.
«Чтобы точно не упал», – как выразился мой персональный экзекутор и родственник в одном лице.
На колокольне Святого Мартина пробило шесть, когда мы наконец-то закончили с приготовлением.
– Ну что, готовы? – сверкнул глазами свекор, державший в руках маски кота и Арлекина. – Тогда пошли.
Наша гондола прибыла далеко не первой, а посему мы вынуждены были около получаса (если не больше) ждать своей очереди, чтобы высадиться на твердую землю. Я развлекала себя тем, что наблюдала из-за занавеси в каюте дам и кавалеров, что шествовали ко входу во дворец. Иные были закутаны в парчу и бархат, с лицами, полностью скрытыми масками, иные, наоборот, стремились оголиться до той черты, перейдя которую можно получить епитимию.
Наконец настала и наша очередь. Адриано выпрыгнул из гондолы легко и изящно, свекор сошел на террасу величественно и неторопливо, а вот я замешкалась. Увы, мода тех лет не способствовала выполнению акробатических этюдов. Но оба спутника (словно соперничая друг с другом) подали мне руки, за которые я и не преминула ухватиться.
Брусчатка под ногами всего через пару десятков шагов сменилась мрамором, и перед нами возникла шеренга стражников с алебардами. Да уж, дож дорожил своим спокойствием, не пуская на дворцовый маскарад проходимцев.
– Имена почтенных синьоров и синьорины? – вопросил слуга в ливрее, встречавший гостей со списком в руках.
Золотой прокатился по костяшкам пальцев и стремительно исчез в руке у Адриано.
– Признаться, мы с супругою забыли приглашения дома, но это же сущая безделица…
Мажордом с сомнением поджал губы. Адриано же, как заправский торговец, решил, что лучшая мелодия, услаждающая слух, – это звон монет, и выразительно позвенел кошелем.
– Синьор Бруини, рад приветствовать вас с супругою и вашим…
– Тестем, – подсказал Адриано, в то время как кожаный кошель перекочевал из одних рук в другие.
Когда мы миновали вход, я лишь удивилась: и не побоялся этот ливрейный взять мзду? На что получила снисходительное: на такие балы приглашение было условностью, ибо съезжался свет не только Венеции, но порою и Европы. Ведь восемнадцатый век – время, когда в Старом Свете наличествовали два знаменитых двора – парижский и венецианский. И если первый был порою омрачен политическими интригами и экономическими баталиями, то здесь царили ничем не обремененное веселье и разврат. Проникнуть, не будучи специально приглашенным, можно было множеством способов. Этот был лишь самый простой.
Беломраморные лестницы, анфилада, залы, залы и еще раз залы, через которые неспешно текла толпа приглашенных. Увы, свернуть в нишу или улизнуть в комнату не было никакой возможности: слишком много слуг, слишком много глаз в прорезях масок.
По правую руку от меня шествовал маска-кот, чем-то сейчас напоминавший престарелого кардинала, по левую – неугомонный Арлекин, оценивающий женские прелести столь беззастенчиво, словно и вправду был моим мужем.
– Добро пожаловать во дворец, – церемониймейстер в знак уважения слегка склонил голову, приветствуя нас и вызывая стойкую ассоциацию с китайским болванчиком. – Дож рад приветствовать вас на своем балу и желает вам веселой карнавальной ночи.
– Всенепременно, – холодно ответил Дейминго, вводя меня под руку в бальный зал.
Сводчатый потолок, позолота, множество зеркал, которые отражали свет тысяч и тысяч свечей, и пестрая толпа без лиц – одни маски. Все это подавляло.
Музыка, бокалы с пуншем, смех – маскарад во всем своем величии.
Адриано же, поводив носом из стороны в сторону, бросил:
– Оставайтесь здесь, я сейчас вернусь.
Пары кружились в танце, а мы со свекром стояли у одной из колонн, наблюдая за действом. Одна мелодия сменяла другую, а Адриано так и не было видно. Я начала волноваться. Свекор, похоже, тоже чувствовал некую тревогу и на мое предложение поискать оборотня откликнулся с охотой.
Единственное, вместо того чтобы, как простой обыватель, начать разглядывать камзолы и маски, старик сложил пальцы щепотью, пробормотал себе под нос заклинание, и… от того места, где некогда стоял оборотень, потянулась серебристая нить.
Старик, как поджарая борзая, вскинулся и целеустремленно пошел по следу заклинания. Пока мы пробирались сквозь толпу, меня не покидало ощущение, что кто-то буравит мою спину взглядом.
Шум и веселье бальной залы сменились тишиной и прохладою галереи. Нить светилась все ярче, и до нас донесся протяжный стон оборотня, шуршание ткани и… звуки поцелуев. Неужели этому бабнику было мало красоток из двадцать первого века и потянуло на тех, кто ему в прапрабабушки годится (ну, это если сравнивать даты рождения)? По мере приближения к приоткрытой двери, из-за которой доносились столь интригующие звуки, во мне крепло желание высказать этому кобелиссимо, который думает не головой, а головкой, много хороших и душевных слов. Преимущественно матерных. Однако, пересилив эмоциональный порыв, я в сопровождении свекра буквально на цыпочках подкралась к щели. Мы, не сговариваясь, повернули головы набок для лучшего обзора. Представила, как наш дуэт смотрелся со стороны: дама, практически сидящая на корточках, и склонившийся над нею престарелый кавалер, и оба увлеченно шпионят.
Увиденное стоило того, чтобы не распахнуть дверь с гневным криком. Пред нашим взором в полумраке свечей предстало овальное лицо сошедшего на грешную землю херувима, обрамленное волнистыми локонами, с прямым носом, с манящей полуулыбкой. Стройный стан, обнажённый по пояс. Юноша стоял к нам в профиль.
Адриано был полной противоположностью этого тонкокостного красавца, чей облик вызывал ассоциации с французским пажом. Лицо оборотня утонуло в полумраке, зато отчетливо было видно накачанное тело, бугрившееся мышцами.
– Иди ко мне, моя любимая, мое наваждение, моя Све… – Адриано потянул руки к юноше.
Договорить хвостатый не успел, золотоволосый накрыл его рот жадным поцелуем. Единственное, в мгновение перед страстным и жарким лобзаньем мне почудились… клыки, и отнюдь не у оборотня. О последнем я не преминула шепотом сообщить свекру.
– Похоже, наш друг пал жертвой вампирьих чар. Этим кровососам чужды гендерные предрассудки… – старик еще что-то хотел сказать, но было поздно.
«Развлекаются всласть», – мысль пролетела быстрее кометы. Я догадалась, кого представлял перед собой блохастый. Быть его даже в фантазиях не хотелось. Я резко распахнула дверь и буквально в один прыжок преодолела разделявшее меня и вампира расстояние. Кровосос не успел прервать поцелуя, а следовательно, и адекватно отреагировать, а я смогла повиснуть на его шее, крепко ухватившись за оную руками. Ноги же, для закрепления положения тела в пространстве, инстинктивно обхватили талию, и я разместилась на спине клыкастого злыдня не хуже рюкзака пехотинца. Думаю, и весила я при этом столько же. А потом решила, что для максимального заякоривания не хватает одной маленькой детали, и цапнула вампира в шею.
Взвыли все, кроме меня (я бы тоже, но рот был занят яростно сомкнутыми на вампирьей шейке челюстями), кусаемый громче всех – от неожиданной наглости нападавшего, все же это была как-никак его прерогатива – впиваться клыками в яремную вену. Свекор ревел громко и утробно – его в корне не устраивала тактика наступления на противника. Адриано – оттого, что с него спали чары и он без дополнительных объяснений понял, что только что чуть не поменял ориентацию.
Вампир вел себя как ретивый бычок на родео, взбрыкивая, пытаясь руками снять меня с себя и периодически припечатывая спиной о стену. Увы, его попытки только прибавляли мне страху, и я еще сильнее сжимала челюсти. Под конец создалось впечатление, что еще немного – и я оттяпаю здоровенный кус вампирятины.
Дейминго пытался усовестить кровососа с фасада. Основными аргументами в этом диспуте были кулаки. Надо ли говорить, что хуки, свинги и апперкоты были усилены магически.
Адриано же, отойдя от первоначального шока девственницы, которую чудом выволокли из-под насильника в самый эпический момент, присоединился к нашему веселому вампирскому междусобойчику. То ли оборотень мстил за чуть не поруганную честь истинного бабника, то ли просто был зол, но кровососа скрутили быстро. Лишь после того, как его надежно зафиксировали хватом с обеих сторон, я решила разжать челюсти. Получилось. Хотя и не с первого раза. Отпечаток моих зубов отчетливо виднелся на белой коже.
Вампир же, которому тут же в рот засунули кляп (как пояснил родственничек: «Чтобы не затуманил разум речами», – поскольку воздействовал клыкастик на сознание именно посредствам голоса), взирал на нас глазами спаниеля, разом севшего на двойной шпагат. Отчасти понимала юношу: хотел приятно провести вечерок в приглянувшейся компании, потом вкусно отужинать, а тут гарнир в последний момент выпрыгнул из тарелки, надавал тумаков и скатал самого гурмана в рулет.
– Скажи спасибо, что на роллы не пошинковали, – обратилась я к вампиру, озвучивая свои мысли.
Связанный что-то промычал в ответ. Наверняка это была первая нота протеста против применения химического оружия: ведь в качестве кляпа Адриано не пожалел свои чулки – уже изрядно грязные и отдающие весьма специфическим амбре.
Пока оборотень натягивал на себя мужскую сорочку и нательные штаны, успел рассказать, что источник он нашел и как раз возвращался в зал, когда ему послышался мой голос. Надо ли говорить, что оный совращал и обещал много чего приятного. После того как хвостатый, влекомый сладкозвучной сиреной, вошел в комнату, его тут же поцеловали… а дальше была, со слов Адриано, «приятная нега, которая на поверку оказалась кошмаром».
Я же с интересом рассматривала одежду, оставшуюся на полу: камзол, кюлоты, рубашка, ножны, из которых торчала рукоять шпаги, отделанная… серебром. Последнее меня весьма сильно удивило. Ибо всегда считала, что вампиры этот металл на дух не переносят. Потянулась, чтобы поднять оружие, но тут дверь бесшумно отворилась, и прозвучало негромкое, но значимое:
– Именем совета магистериума! Вы напали на дожа и причинили нашему господину вред, за что будете немедленно казнены! Если не окажете сопротивления – вам удастся сохранить жизнь, в противном случае умирать будете долго и мучительно.
В проеме стояло несколько мужчин. В руках одного из них был пульсар. Второй, собрав пальцы «кошачьей щепотью», готовился кинуть силовой аркан, а третий, скрытый за спинами двух других, готовил наверняка какую-нибудь гадость. Взгляд говорившего вперился в меня. Так вот отчего у меня так чесались лопатки!
– Сколько пафоса, – протянул Дейминго, и в руке у свекра закружилась черная дыра в миниатюре, тут же затянувшая в себя и пульсар, и аркан, и еще не оформившуюся магическую гадость.
Память не к месту подкинула информацию, что данное заклинание было создано лишь в двадцатом веке одним гением-теоретиком, сумевшим совершить прорыв в нелинейной магометрии. Я о нем только читала. Оно требовало точных векторных выкладок, и, используя его, нужно было удерживать в сознании многоуровневую схему. По мне, так проще в голове строение андронного коллайдера воспроизвести. Зато затраты магической энергии были минимальны.
Те, кто собрался нас столь поспешно казнить, похоже, тоже впечатлились, но скорее оттого, что впервые видели сферу Анаруэ в действии. Вот только был у этого заклинания один недостаток – непродолжительное действие. Даже архимаги могли удержать черную дыру не более десяти минут. Мои худшие опасения подтвердил хлопок.
И мы, и наши преследователи вновь оказались в равном положении: чтобы кастовать заклинания, обеим сторонам нужно было время. Судьба, насмехаясь, показала своеобразную фигурную магическую фигу, и мужчины решили более не испытывать норов этой ветреной дамы, придя к мнению, что нет ничего надежнее клинков. Все почти одновременно схватились за оружие.
В руке Адриано оказался канделябр, Таргос метнулся за кочергой, в то время как наши противники вытаскивали из ножен клинки. Вот только меня такой расклад не устраивал. Если Адриано и Дейминго еще могли позвенеть сталью, то я, подозреваю, буду размахивать этой заточенной орясиной, именуемой шпагой, не лучше, чем одноногий – костылем.
Решение пришло мгновенно. Чем я хуже Сусика, то бишь Усамы бен Ладена? Шевельнулась лишь мыслишка: «Надеюсь, что закат его карьеры я не повторю».
Глядя на преследователей, как на потревоженный клубок змей, медленно потянула на себя отделанный серебром эфес и вытащила оружие связанного нелюдя из ножен.
Тот, кто приказал нам сдаваться, ухмыльнулся, видя, что я готовлюсь к обороне. И как вытянулось его лицо, когда лезвие приблизилось к горлу вампира.
– Этот юноша вам, видимо, сердечно дорог? – иронично осведомилась я.
Стоявший в проеме маг лишь нервно сглотнул. Ну да, в эпоху Просвещения были шантаж и вымогательство, а вот терроризм был не особо актуален.
По лезвию пробежала капля крови.
– Хотите, чтобы он остался жив и здоров, – меж тем продолжала я, – будьте любезны, синьоры, дайте нам пройти.
«Служба магической госохраны» – так мысленно я окрестила тех, кто вменял нам в вину нападение на дожа, дрогнула и отступила. Дейминго и Адриано, смекнувшие, что перевес пока на нашей стороне, помогли мне: оборотень подхватил своего несостоявшегося любовника, закинув его на плечо, свекор прикрывал наши тылы кочергой. Я же, с истинно врачебным цинизмом и хладнокровием, держала отточенную сталь у шеи вампира.
Так мы и продвигались по коридорам дворца, а за нами в двадцати шагах – преследователи. Наконец, после очередного поворота, Адриано облегченно выдохнул:
– Пришли.
Мы оказались в темном зале, посреди которого бил фонтан. Растительные орнаменты, высеченные в камне, в росписи стен, сводчатый, уходящий ввысь потолок, и тишина – таким предстал пред нами магический источник. Лунные блики в отражении струй, журчание воды и клубящийся в чаше фонтана то ли пар, то ли туман у самой глади – завораживали. Наше трио с поклажей (последняя вяло трепыхалась) приблизилось к источнику. Я дотронулась до воды свободной рукой, не выпуская из другой эфес шпаги. Кончики пальцев закололо: энергия потекла по жилам, будоража, наполняя все мое существо, но слишком медленно.
Это, похоже, понял и свекор, переместившись ко мне.
– Залезай в источник целиком. Я подержу шпагу.
Глянула на преследователей, стоявших у входа в зал. Они напоминали мне нерешительных школьников, опоздавших на урок и мнущихся у порога кабинета: зайти без разрешения учителя в класс не могут, а развернуться и уйти – нельзя то ли из-за воспитания, то ли из-за ширины батиного ремня (ведь родителю наверняка преподаватель доложит о прогуле дитяти). Вот и стоят бедные, горестно вздыхают и сверлят нас ненавидящими взглядами.
Но с ними-то хотя бы было все понятно, а вот извечный женский вопрос «что делать с платьем?» в моем контексте имел совершенно иное толкование. Устраивать бесплатный стриптиз не хотелось, да и навряд ли бы удалось, учитывая, что шнуровка сзади. За неимением альтернативы, я, как есть, в полном придворном обмундировании, шагнула в чашу фонтана.
Со стороны наверняка выглядела, как этакая тряпичная баба-грелка, что надевают на чайник, чтобы чай лучше заварился. Вот только в качестве «самовара» выступал фонтан.
Судя по тому, как ошарашенно на меня взирали и преследователи, и усиленно замычавший дож, использовать этот источник следовало все же по-другому. Может, пить, а может, умываться. Но никак не плюхаться в него. Платье медленно, но верно начало намокать, и с такой же скоростью стала убывать вода в чаше.
«Нет, я не чайная баба, я большая половая тряпка, – подумалось вдруг. – А если и дальше так пойдет, то скоро мой наряд вберет всю воду, и я стану ходячим фонтаном. Главное, при этом не упасть. Иначе не поднимусь». Последнее опасение было весьма оправданным, ибо в сухом состоянии мой наряд весил около пятнадцати килограммов, а уж в намоченном… Силе гравитации пришлось уступить: через пару минут стоять в значительно потяжелевшем наряде было просто невозможно. Зато в моем теперешнем мокром положении был неоспоримый плюс: магический резерв стал стремительно наполняться.
За этим процессом с пристальным вниманием и в полной тишине следили и союзники, и противники. Когда же тягучее, давящее на уши безмолвие стало невыносимым, я не выдержала и спросила первое, что пришло в голову:
– А я думала, что вампиры не переносят серебра…
От моего голоса вздрогнули все, однако ответил свекор.
– И чему только тебя учили в институте? Вампиры – хоть раса и малочисленная, закрытая, закутанная в кокон человеческих суеверий и предрассудков, но все же элементарные вещи ты о ней должна знать…
– Я даже первого семестра не доучилась, – развела руками. – Так что увы…
В ответ старик лишь недовольно помотал головой, отчего острие чуть глубже прорезало шею, заставив предмет нашей беседы недовольно замычать.
Встрепенувшиеся было преследователи (как же, их господина чуть не зарезали!), увидев недовольно брошенный на них взгляд свекра и убедившись, что дож все еще жив, отступили на шаг назад и стали с интересом прислушиваться к нашему разговору.
– Тогда для особо незнающих: вампиры не боятся святой воды и серебра, если последнее – не в виде пули, летящей в сердце. Впрочем, и свинца в виде гильз они предпочитают избегать. Чеснок переносят спокойно, просто у некоторых представителей этой расы на данное растение аллергия, как у людей – на пыльцу и кошачью шерсть. Живут в среднем около трехсот лет… – свекор выделил прозвучавшие далее слова особо, – едят обычную пищу. Кровь пьют лишь в исключительных случаях.
Я разочарованно вздохнула… вот тебе и вампирская романтика в черном плаще с кровавым подбоем и алым взглядом – на деле бледная моль-альбинос в саже.
Вампир, словно прочитав мои мысли, обреченно уставился на меня с видом несчастного обездоленного и дрыгнул голой пяткой.
И тут раздался звук бьющегося стекла. Источник находился, как ни странно, у меня на уровне груди. Опустила глаза и в немом удивлении уставилась на амулет. Камень, вставленный в Эль-Тариш, раскололся ровно пополам.
– Кажется, резерв у тебя наполнен до краев. Вылезай, пока можешь справиться с силой, – заметил оборотень, поудобнее перехватив тело заложника.
– Подожди еще немного, – прохлюпала из лужи, некогда бывшей фонтаном. И не то чтобы я жаждала посидеть в воде еще. Просто процесс подъема был медленным и весьма тяжелым.
Попыталась встать. Вы когда-нибудь выползали из болотной трясины, которая ни в какую не хочет вас отпускать? Нет? Вот и я нет. Но чавкающие звуки мокрого платья создавали полное ощущение этого дивного процесса, утягивая меня вниз не хуже, чем жижа топи. Наконец я, совершив геройский рывок и уперев руки в бортик, сумела-таки принять вертикальное положение. Таргос, наблюдавший за моими потугами, ослабил бдительность и чуть отвел руку со шпагой.
Этого оказалось достаточно, чтобы преследователи решились отбить у злостных похитителей своего господина. Острая магическая игла выбила оружие из его руки, и стражи кинулись к нам. Адриано, отреагировавший первым, успел ударить лишь сгустком чистой энергии, но троица отмахнулась от волны силы, направив ее в сторону. Одна из боковых колонн зала с треском разлетелась, срикошетив мраморной крошкой.
Буквально пара секунд – и нас просто скрутят, а то и нашинкуют файерболами.
Выгнувшийся дугой и замерший вампир, летящие и раскрывающие, как в замедленной сьемке, свои щупальца магические силки, капли воды, все медленнее стучащие об пол, воздух, ставший почти твердым, так что нельзя сделать и вдоха, – течение времени словно замедлилось. А может, это мои реакции обострились до предела?
Всего два шага показались мне марш-броском через заросли терновника. Чувствовала, как воздух буквально царапает кожу. И все же успела. Схватила за руки Адриано и свекра. Наплевав на вычерчивание пентаграммы, я держала в сознании лишь временной якорь: куда угодно, только прочь отсюда.
Адреналин и сила били через край. Тело пронзила уже привычная боль. Огненная воронка распахнула свои лепестки.
Первой связной мыслью было: «Почему в этот раз окунаться во временной поток?», а второй, полуматерной: «Вампир! Адриано же его не скинул с плеча!»

Глава пятая
Тосканское гостеприимство

Тоскана, июль 2018 г. 

Короткий полет через огненный шквал завершился грузным ударом о камни. В этот раз сознания я не потеряла, о чем сразу же пожалела. Почувствовала, как спиной ударилась о булыжник, а потом мое тело покатилось по крутому склону. Осыпь, где разогретая солнцем галька перемежалась с песком и жесткой, высохшей под палящими лучами травой, нещадно драла платье, оставляла синяки и ссадины и всячески мстила неосмотрительной мне.
Каким-то чудом, почти выворачивая руки, удалось ухватиться за чахлый на вид, но гордый и крепкий на поверку куст и затормозить.
Я лежала на камнях, тяжело дыша ртом. Казалось, что с каждым выдохом выплевываю часть легких. Тело практически потеряло чувствительность, а сознание захлестнули отчаяние и тоска. Слезы, уже выступившие, готовы были вот-вот политься из глаз.
Не подозревая о высоких чувствах и тонких материях, перед самым моим носом жук-навозник, деловито уперев передние лапки в землю, задними толкал шарик раза в три превосходящий его по размеру. Причем этот маленький, но упорный скарабей напрочь игнорировал законы земного притяжения, поднимая свою ношу вверх по склону. Такое упорство мелкого насекомого заставило прийти в себя. Невольно подумала, что моя жизнь в последнее время напоминает боксерский поединок с обстоятельствами: главное, не с какой силой я наношу удары, а какой силы удар я смогу выдержать.
Наконец, когда немного пришла в себя, смогла подняться, правда на четвереньки. Сия поза могла считаться весьма гордой по сравнению с предыдущей – пребыванием тела в положении «по-пластунски».
Иссушающий, мертвый ветер налетел порывом, ударил по лицу прядью волос и унесся в долину. Парик остался где-то там, наверху, как и лоскуты от некогда пышной юбки. Попыталась осмотреться.
Внизу, по ущелью, стелилась асфальтовая лента дороги. Пологие склоны и отроги, горы с покатыми вершинами, чьи склоны, как дамские кринолины, были украшены вязью виноградников и вкраплением бусин-домов. А выше – лишь нестерпимо-синее небо с редкими перистыми облаками. И кругом – жара, давящая своей тишиной.
Лишь вдали, почти на горизонте, словно насмешка – синяя морская полоса. От понимания того, что вода видна, но к ней не протянешь руку, не попробуешь ее на вкус, не окунешь тело, пить захотелось еще сильнее. Мое платье, еще недавно мокрое насквозь, подсушил огненный водоворот, а катясь по склону, я умудрилась собрать на себя целую кучу песка вперемешку с глиной, и теперь на мне просто была большая грязная, порванная где только можно и нельзя тряпка.
Тяжело встала и первое, что сделала, – освободилась от фижм и юбок. С лифом и корсажем пришлось изрядно повозиться, при этом ощущала себя вором, пытавшимся взломать банковский сейф. Из процесса разоблачения сделала лишь один цензурный вывод (остальные были более эмоциональные и емкие): девы прошлых столетий умели портить жизнь и себе и своим кавалерам. Последним особенно: пока снимешь пышную парадную юбку, три нижних, корсет, чулки, панье, что придает пышность и объем наряду в бедрах, панталоны, нижнюю рубашку – уже и утро. Вот тебе и ночь любви. Хотя теперь понятно, почему синьорам этой эпохи для того, чтобы, как раньше говорили, удовлетворить жар плоти, требовалось столько времени. А на поверку непосредственно сам процесс занимал минут двадцать.
Наконец я осталась в нательной сорочке. Башмаки, пережившие купание, выглядели ужасно, но на ногах сидели сносно. Искренне надеялась, что они не развалятся: камни – это не скоростное шоссе. Но идти по осыпи босиком… Увы, любительницей мазохистских удовольствий я не была даже в мыслях.
Тяжело вздохнула и озаботилась вопросом, стоящим на повестке дня: где, собственно, мои спутники?
Поиски решила начать с того, чтобы вернуться на место своего исходного десантирования. Подъем оказался ничуть не легче спуска. Правда, в качестве флажков выступали клочки юбки и примятая сухая трава. Когда добралась до большой плоской базальтовой глыбы, поняла – финиш. В смысле старт. Отсюда и начался мой фееричный спуск. Задрала голову: передо мною был отвесный обрыв. Конечно, это не гладкий бетон, ну да и я не скалолазка. Решила, что геройство – это хорошо, но все же стоит прислушаться к самому тихому из внутренних голосов – голосу разума.
Огибала обрыв долго и упорно, изрядно отойдя от валуна, что встретил меня столь радушно. В серой от пота и грязи рубахе я мало чем отличалась от одной из глыб лавы, что сотни тысяч лет назад разлилась на этом склоне.
Это-то меня и спасло.
Шорох гальки в воздухе, пропитанном жаром и безмолвием, был отчетлив. Я, сама не до конца осознавая, что делаю, скорее повинуясь первобытным инстинктам, пригнулась и ящерицей нырнула за ближайший чахлый куст. Спустя несколько напряженных мгновений появились и они. На этот раз четверо. Терн нещадно кололся, но укрывал меня от глаз инквизиторов. В том, что это были именно стражи, у меня почему-то сомнений не возникло. Наверное, так же охотницы за холостяками узнают женатых мужчин – по брачному выражению лица. Вот и у этих джентльменов в облике сквозили столь знакомые строгие, безэмоциональные и сосредоточенные черты, выправка, а главное – взгляд. Он словно препарировал.
– …рил, что ее здесь нет, – ветер донес до меня обрывок фразы одного из инквизиторов.
– Она должна быть где… – донеслось до меня вновь. – Без нее… временно́го всплеска… не могло.
Фразы были короткими, рублеными, так что домыслить их окончание не составляло труда.
– Нашел! – крикун размахивал руками, указывая вниз.
Не иначе, он обнаружил следы моего стремительного спуска? Трое устремились к говорившему, а затем двинулись вниз по склону.
Я уже хотела выбираться из укрытия, когда особо резкий порыв ветра донес всего три даже не слова, обрывка, которые враз заставили меня изменить первоначальный план стремительного тактического отступления:
– Стар… взяли… переправ… – ни интонаций, ни тембра разобрать было нельзя, однако смысл был понятен.
Я всегда знала, что ругаться матом – нехорошо, но по-другому назвать вещи своими именами просто не получалось.
Выждав еще немного, выбралась из своего укрытия и, пригибаясь так, словно над головой вот-вот должна просвистеть автоматная очередь, устремилась туда, откуда явилась эта четверка.
Сначала услышала лишь отголоски, заставившие меня приникнуть к камням и начать передвижение чуть ли не по-змеиному. Ползти на животе пришлось долго. К ободранным локтям и оцарапанным ногам добавились сбитые до крови ладони. Я старательно загибала влево, понимая, что четверка, не найдя меня в конце своего пути, вернется обратно. Думаю, изгвазданный и разодранный наряд восемнадцатого века без «начинки» в виде тела некой разыскиваемой девицы инквизиторов не устроит. А следовательно, нужно уйти с их пути раньше, чем они меня заметят.
Обползала я говоривших по широкой дуге, в результате чего оказалась у них в тылу. Это я поняла, когда в очередной раз выглянула из-за валуна.
Представшая перед глазами картина не радовала вовсе: свекор стоял с прямой спиной и заведенными назад руками. На его запястьях висели массивные металлические кандалы. Не иначе сплав Эрмара, что блокирует магию. Взгляд старика, холодный и полный презрения, был обращен к конвоирам.
Адриано с рассеченной скулой и разбитой головой, в разодранной рубахе, стоял на коленях. Судя по его виду, он дорого продал свою свободу.
Увы, услышать, о чем ведут столь занимательную беседу охранники, было невозможно, а потому я не придумала ничего лучше, чем попытаться подползти чуть поближе.
Конвоиры стояли ко мне спиной, но один то и дело озирался – бдительный, гад. Выждав момент, когда и он повернулся ко мне затылком, резко перекатилась за очередное укрытие, больше заботясь о том, как бы меня не увидели, чем о том, что ждет меня за очередным скоплением камней. И едва удержалась от возгласа. Я налетела на тело.
Тело попыталось замычать и дернуться подо мной. Зря. С женщиной лучше вести диалог молча. Особенно когда в руке у дамы оказывается увесистый булыжник и она лежит сверху.
Эту немудреную истину связанный вампир с кляпом во рту понял сразу же. Даже указательный палец к губам подносить не пришлось. Кровосос с энтузиазмом закивал, больше не издав ни звука. Мельком отметила, что кожа на его лице покраснела. Похоже, что миф о том, что вампиры испаряются на солнце, имеет под собой обоснование: даже люди со слишком светлой кожей на солнце быстро обгорают. А о таких вот бледных недоальбиносах и говорить нечего…
Осторожно высунулась из-за камня как раз в тот момент, когда вернулась четверка. Увы, изменение диспозиции акустики не улучшило. Я все так же не слышала, о чем переговариваются инквизиторы: в этот раз ветер был на их стороне.
Судя по тому, что один из конвоиров дал отмашку, а затем начал открывать портал, свекра и Адриано решили отправить в управление.
Первым моим порывом было рвануть к ним, но я удержалась. Правда, высунулась из укрытия чуть дальше и, закусив губу, в отчаянии наблюдала, как Адриано, с заломленными охранником руками, исчез в мареве перехода.
В последний момент, прежде чем войти в сверкающую в лучах солнца магическую дымку, свекор обернулся и поймал мой взгляд. Старик, увидев меня, едва заметно помотал головой и смежил веки.
Простой жест был красноречивее любых слов. Я медленно опустилась за укрытие и выдохнула. Вампир смотрел на меня пристально, но попыток поднять шум не предпринимал.
Голова была абсолютно пустой. Единственное, что подсказывало чутье, именуемое некоторыми интуицией: надежда есть, пока есть свобода, но, чтобы ее сохранить, нужно побыстрее убираться отсюда. Навряд ли инквизиторы так быстро свернут поиски беглой магички. Скорее уж пришлют подкрепление и начнут прочесывать квадрат за квадратом.
Вампир, до этого лежавший смирно, попытался отвлечь меня от дум, завозившись и выразительно стрельнув взглядом вбок. Матерая гюрза подняла голову. Ее язык трепетал, а тело, словно полутораметровая латинская буква «S», свидетельствовало: хозяйка этих угодий крайне недовольна вторжением чужаков.
Я перестала дышать.
Лишь смотрела в щели зрачка и на раздвоенный язык. А в голове некстати крутились обрывки воспоминаний той, другой моей жизни, где не было магии, зато были дом и любящая семья. Мама и папа…
Отец считал, что выбор есть всегда: отступить или сражаться, жить или умирать, делать выводы или делать ноги… В последнем случае родитель настаивал на втором варианте, ибо подумать можно и в укромном месте, когда смоешься из эпицентра проблем. Увы, в моем случае выбор тоже был: попытаться резко вскочить, перепрыгнув через валун, что скрывал меня от инквизиторов, оставив вампира на заклание безногой рептилии. Связанный был к незваной шипящей визави ближе, так что призрачный шанс уцелеть, несмотря ни на что, был.
В этом случае я буду избавлена от яда. Зато взамен приобрету два симпатичных браслета на запястья: навряд ли инквизиторы оставят без внимания мое столь эффектное появление в зоне их видимости. Буду арестованной, зато живой.
Ощущая себя полной дурой, поправшей сильнейший из инстинктов – самосохранения, я осталась в компании змеи.
Время шло, наше трио замерло, словно в статичном кадре. Увы, гюрза была напрочь лишена чувства такта, которое заставляет скрыться невольного свидетеля, если перед ним разворачивается пикантная сцена. В данном случае: полуголая девица (исподняя рубаха от пота прилипла к телу, так что почитай что голая) и юноша, у которого из одежды – лишь нательные штаны. Оба – в горизонтальном положении. Для стороннего наблюдателя сцена была бы весьма откровенной и однозначной. А то, что партнер связан, – ну, может, игры брачные у нас такие?
Аспид вел себя в лучших традициях мужа, заставшего супругу на горяченьком: шипел, угрожал, но к активным действиям не приступал. Не иначе, уповал на негласное правило: уйти должен тот, кто находится здесь на менее законных основаниях.
Ноги затекли до бесчувственного состояния, когда змея, убедившись в нашей бессовестности (покидать облюбованное ей завалунье мы не собирались), извиваясь, величественно поползла. Причем не абы куда, а в сторону инквизиторов. Закралось подозрение, чтобы пожаловаться блюстителям правопорядка на падение моральных нравов двуногой молодежи.
Я тихонько перевела дух и закусила ладонь, пытаясь одолеть подступавшую истерику. От банального женского способа снятия стресса спасла услужливая память, отыскавшая в своих кладовых поговорку нашего времени: если вы хорошо изучили повадки диких животных, то без труда найдете общий язык с работниками ЖКХ.
Что ж, судя по всему, после сегодняшнего я смогу не только выдержать встречу даже с министром сей отрасли коммунального хозяйства, нежно любимой народом, но и выбить из него перечень льгот.
«Все-таки истерика накрыла, – констатировала я, когда осознала, какой бред только что пришел мне в голову, – только не такая, когда хочется кричать и бить посуду, а иная – тихая, с душком шизофрении».
Вампир, наблюдавший мои метаморфозы (и надо полагать, испытывавший сходные чувства, только бессильный их выразить – мешали кляп и веревки), поставил меня перед нелегким выбором.
– И что же мне с тобою делать? – прошептала чуть слышно, обращаясь скорее к мирозданью, нежели к конкретному представителю племени клыкастиков.
Банальному «простить и отпустить» мешали обстоятельства. Сразу же небось попадет в лапы инквизиторов, а те только рады будут пуститься по моему горячему и точному следу. Более рациональному «оставить как лежал» препятствовала совесть: сдохнуть под палящим солнцем, когда лежишь связанный и обгоревший, было проще простого.
Еще раз выглянула из-за валуна. Оставшиеся инквизиторы, посовещавшись, начали дружно спускаться к тому месту, где обнаружили мои следы. Было самое время делать ноги. Я уже было решилась: оглушу «заложника», развяжу его, а сама возьму курс на асфальтовую дорогу, что приметила в ущелье.
План – не ахти, но хотя бы дам вампиру шанс выжить… Но что-то внутри меня противилось этому простому решению. Кто-то называет такое чувство страхом, кто-то силой воли, что сильнее соблазна, но в моем случае самым точным определением было «совесть». То, что она никогда не просыпается одна, а будит еще порядочность, а за этими двумя добродетелями довеском идут проблемы и неприятности, навряд ли могло послужить утешением.
То были мысли, а на деле руки уже споро взялись за узлы веревки. Единственное, что прошептала пленнику, перед тем как развязать:
– Поклянись, что ни словом, ни делом, ни действием, ни бездействием не причинишь мне зла.
В качестве свидетеля зарока выступил увесистый камень, который я держала в руке.
– Магической клятвой, – уточнила, увидев, как предвкушающе блеснули глаза «заложника».
Кровопийца нехотя понятливо кивнул. Вытащила кляп, и светловолосый клыкастик, зарекаясь даром, произнес ритуальную формулировку, известную всем чародеям.
Удовлетворенно кивнула и распутала вампира, который, едва освободился, сразу же попытался встать, высунув макушку из укрытия. И тут же был прижат моей ладонью к земле. Блондинчик зашипел так, словно я ему клеймо поставила. Правда, изображал он спускающуюся шину весьма тихо.
– Синьорита, не были бы вы столь любезны более не притрагиваться ко мне. Касания обгоревшей кожи сродни расплавленному свинцу, – выплюнул он спустя некоторое время.
Видимо, боль от обожженной солнцем кожи отступила и позволила ему не только мыслить, но и говорить цензурно и членораздельно.
– Мог бы сказать проще: не трогай сгоревшую кожу, – тихо, но не менее экспрессивно прошептала я. – А сейчас – уходим.
– А что станется, если я откажусь следовать за вами? – возразил сопящий вампир.
– Станутся, – пародируя речь вампира, которая меня изрядно раздражала своей реликтовостью, – тюремное заключение, антимагические кандалы и смерть.
Уточнять, что кончина может произойти от вполне естественных причин, спустя изрядное количество времени и, если повезет, даже на свободе и в кругу семьи, не стала. Смерть и смерть. Ведь никто из нас не вечен. Так что против правды я не погрешила ни словом. А про тюремный срок или присутствие в качестве свидетеля просто не упомянула. Зачем лишние слова?
Вампир побуравил меня взглядом, прикидывая за и против, и наконец выдал:
– Хорошо, ведите. Но как только мы скроемся, обещайте мне объяснить обстоятельства и причины моих злоключений.
«Обстоятельства – долго, а вот причины… не трахай все без разбора», – подумала про себя. Озвучила же более литературный вариант:
– Хорошо, обязательно. А теперь – в ритме вальса.
Не знаю, понял ли вампир последнюю фразу, но полз он весьма споро, вихляя задом и работая локтями. Правда, при этом до моего уха то и дело долетали: «Buca di culo», «Cazzata», «Fare la sega». Чудом уцелевший после всех злоключений амулет, который долженствовал выполнять функцию перевода, таинственно молчал, поэтому о смысле фраз я догадывалась скорее по интернациональной интонации. Интересно, и откуда благородный синьор, да еще и дож, имеет столь обширные лингвистические познания?
Пока мы усиленно изображали пресмыкающихся, было время поразмышлять о многом. Например, о том, что мы оказались в нашем времени и, судя по инквизиторам, уже после ареста Лима. Интересно, какой сейчас день? Месяц? Мысли о годе гнала прочь.
И еще – куда нас занесло? При предыдущих переносах во времени выкидывало не так далеко от исходной точки. Но все случается когда-то в первый раз.
Солнце палило. Мы уже метров триста как упражнялись в горизонтальных способах передвижения. Наконец невысокий, но густой кустарник позволил нам принять хотя и сгорбленное, но все же вертикальное положение. Процесс убегания от инквизиторов пошел гораздо быстрее и эффективнее.
Я держала курс на ущелье. Белобрысый клыкастик хранил выразительное молчание. Постаралась приглядеться к своему спутнику, так сказать, при дневном свете, без очарования свечей и спешки погони. Молодой – на вид лет семнадцать, не больше, красивый, но, по мне, слегка смазливой красотой, с пронзительными, чуть раскосыми карими глазами – цвет, кстати, весьма редкий у блондинов. Широкий разворот плеч, прямая спина – этого аристократа тяжелая работа не ломала, не гнула к земле. А вспомнив то, как он страстно прильнул к Адриано… Молодой, но уже испорченный. И еще подумалось, что я все же ходячая аномалия: нормальные путешественники привозят из вояжа магнитики и сувенирные значки, у меня же получается преимущественно мужиков, которые, к слову, мне на фиг не нужны.
– Что именно ты хочешь знать? – почему-то миндальничать и выкать этому клыкастику не хотелось в принципе.
– Все.
Раз все, так все, решила я. Блондинчик еще не знал, как он попал.
Свое повествование я начала с вопроса: а ты никогда не пробовал пропихнуть арбуз в отверстие с лимон? Получив отрицательный ответ, я начала просвещать этого аристократического неуча в вопросе родовспоможения, а заодно и рассказывая свою историю, как он и просил «все», с самого начала. То бишь с момента появления некой Светланы Смирновой на свет. В подробностях описала процесс родов, благо образование и лексикон недобитого хирурга позволяли. Вампир, несмотря на обгорелую кожу, почему-то побледнел. Не иначе впечатлился?
Зря я так подумала. Оказалось, вампирюги бледнеют от гнева. Блондин сначала резко остановился, развернулся ко мне так, что наши носы едва не соприкасались, и прошипел мне в лицо:
– Издеваешься?
Еще и прищелкнул клыками в попытке устрашить. Происходи это на кладбище, при свете луны, может, и прониклась бы, а так… Сначала демонстративно принюхалась, а потом с интересом заглянула ему в рот, чуть наклонив голову. Прям как овчарка, когда решает: достойна ли ворона, тянущая из мусорного бака очередную дрянь, ее, собачьего, внимания. Разглядывала я при этом ровный прикус и сияющий белизной кошмар платного дантиста.
– Даже зубного камня нет, не то что кариеса… – разочарованно протянула я, ошарашив вампира.
Блондинчик понял, что таки над ним измываются, и хотел уже было перейти от слов к делу, когда я уже серьезным тоном произнесла:
– Считай, это была маленькая месть. За Адриано.
Вампир, поняв без дополнительных пояснений, о ком речь, с вызовом бросил:
– Это был твой муж? Любовник? – клыкастик тоже решил отринуть этикет и перейти на ты.
От такого предположения я аж споткнулась.
– Нет.
– Тогда в чем, собственно, дело? Мы бы подарили друг другу ночь, полную наслаждения…
Казалось, спутник искренне не понимал, что такого он совершил: ну, соблазнил… ну, подумаешь, мужчину… ну, применил при этом дурманящие чары…
– Хотя бы в том, что это делалось без обоюдного согласия. Кого оборотень представлял на твоем месте? – разозлилась я.
– Девушку… – нехотя ответил клыкастик.
– Не просто девушку, – вскипела я, – а меня! Меня!
Лицо же блондина выражало лишь недоумение, и я мысленно махнула рукой – это дитя своей эпохи. С мировоззрением, воспитанным нравом развратного галантного века – времени, когда в Италии имя официального любовника вписывалось в брачный контракт сразу же после фамилии законного супруга, ибо знатная дама могла появиться в обществе лишь в сопровождении кавалера. Времени, когда синьора отстригала прядь волос того, с кем провела ночь, а потом вплетала ее в парик и гордо появлялась на приеме, пестря чужими локонами, как петух. Времени, когда порок шел об руку с добродетелью.
– Ладно, проехали. Скажи мне лишь одно: почему среди сотен мужчин ты выбрал именно этого? Нельзя было пройти мимо? Мы бы тихо искупались в том фонтане и нырнули еще глубже в века, ты бы провел веселую ночь с какой-нибудь синьоритой.
– Не мог, – клыкастик покраснел еще больше, хотя дальше, казалось, уже некуда, и стал напоминать борщ: – Он оборотень. Мне сегодня доложили, что в окрестностях города видели перевертыша – и я после этого известия дышать спокойно перестал, весь вечер пребывал в томлении, а когда в темном коридоре почувствовал его  – страсть начала застилать глаза.
«Так, понятно, одних клинит на стройных блондинках, другие пускают слюни на мулаток, третьи – делают стойку на утонченных интеллектуалок, а здесь случай клинический – оборотнефилия», – поставила диагоноз блондинчику.
Меж тем клыкастик, и не подозревая о том, что я начала рассматривать его уже с профессиональным интересом (хотя психиатрия никогда не была моим любимым предметом, но тут такой интересный случай – грех не полюбопытствовать), продолжал:
– Оборотни для вампиров как запретный плод: некогда наши кланы враждовали, и хотя уже триста лет, как длится перемирие, история не знала еще союза детей ночи и перевертышей. Такой брак не найдет благословения, а плод любви, случись ему появиться на свет, – будет умерщвлен, как и те, кто дал ему жизнь.
– Да уж, – не удержалась от комментария. – Скажи откровенно: а ты, случаем, никого на месте Адриано не представлял?
Вампир замолчал. Надолго. Когда по ощущениям прошло уже более получаса, я все же решила спросить:
– Как тебя хоть зовут, чудо?
От такого обращения вампир скривился, но все же нехотя произнес:
– Пауло Реньер.
Имя звучало солидно и основательно и совершенно не шло этому юнцу.
– Значить, Пауль, – сократила я, не испытывая пиетета к истеричной личности. Ну, не могу я уважать человека лишь за титул. За поступки – да. А этот блондинчик из деяний пока лишь только моего знакомого, можно сказать, почти соратника, чуть не оприходовал. Вот и лезло из меня ехидство. – А меня – Светлана.
А потом, глядя на этого херувимистого клыкастика (почему-то в данном эпитете Пауля проскальзывал не божественный смысл, а знаменитый русский корень из трех букв), решила, что стоит быть хотя бы отчасти честной, и добавила:
– И мы с тобой сейчас не в восемнадцатом, а в двадцать первом веке.
Вампир схватил меня за плечо и резко дернул на себя. Признаться, такой реакции я не ожидала.
– Повтори еще раз. Где мы?
«Похоже, что с мыслью «когда мы» этот Пауль еще не смирился», – констатировала я.
– Где – понятия не имею, а вот время – двадцать первый век. В этом можешь не сомневаться.
Не знаю, до чего мы могли бы еще договориться в таком ключе, если бы не услышали вдалеке шум мотора.
– Туда, – указала на ближайшие кусты.
Не сговариваясь, мы зарылись в жесткую зелень, полную колючек, в рекордные сроки. Пока продирались сквозь кусты, я успела увидеть, что с другой стороны зарослей стелется извилистая лента дороги. Добрались.
Разбитый фургончик, по ощущениям – ровесник моего отца, задорно тарахтел мотором и был столь резвым, что впору было заподозрить у него отсутствие тормозов. Суперэлитный цвет первой детской неожиданности довершал образ типичного авто, на котором можно не только ездить, но и использовать его в качестве затычки в заборе.
Скорее подчиняясь интуиции, чем здравому смыслу, я рванула из кустов наперерез этому австралопитеку от автопрома.
Ветви цеплялись за волосы, били по рукам, но я успела выскочить на дорогу, когда между мною и бампером шайтан-машины оставалось метров двадцать. Визг тормозов (которые все же, на мое счастье, были), попытка уйти на встречку, объезжая сумасшедшую меня, и глухой удар о придорожное ограждение.
Инструктор, что обучал меня в автошколе, рассказывал о том, как машина тормозит. При этом сначала обстоятельно объяснял принцип действия ручника, сцепления, говорил о блокировке колес, а потом, видя мое сосредоточенное выражение лица, махнул рукой и заявил, что у женщин обычно процесс остановки немного иной. На мой закономерный вопрос: «В чем принципиальная разница?» – сэнсэй руля и ключа зажигания ответил, что у мужчин обычно срабатывают тормозные колодки при нажатии на педаль тормоза. У дам же авто тормозит сначала капотом, потом радиатором, а потом уже и двигателем. Чаще всего о столб.
Судя по логике бывшего инструктора, за рулем пикапа сидела немножко женщина. Ибо капот игриво задрался, явив миру нутро мотора. Последний, к слову, не глох, несмотря на все попытки водителя. В результате седой и скрюченный старичок, вылезший из драндулета, в сердцах пнул свою колымагу, возвел руки к небу, призывая светило в свидетели, и произнес сначала прочувственную речь то ли Деве Марии, то ли декламируя изощренное проклятие. После этого наконец-то обратил взор на меня.
То, что идея выскочить на дорогу испуганным зайцем была не просто плохая, а очень плохая, поняла сразу. Ритуально усовестив небо и побитую развалюху, водитель обратил гневный взор на меня. Он орал, ругался, размахивал руками – в общем, всячески оказывал помощь не случившейся жертве аварии.
Вылезший за мною из кустов вампир с интересом молчаливо наблюдал за тем, как старик отводит душу, а потом тихонько поинтересовался:
– Ты так и задумывала?
Я, рефлекторно втянув голову в плечи и сморщившись от громких звуков, проинформировала клыкастика, что вообще-то хотела, чтобы синьор нас взял в попутчики и увез желательно как можно быстрее и дальше отсюда. Блондинчик понимающе хмыкнул и… начал насвистывать. Увериться, что мир окончательно сходит с ума, не получилось по той простой причине, что лицо старичка (у которого было два зуба и, как впоследствии выяснилось, четверо сыновей) расплылось в блаженной идиотской улыбке, а потом он пролепетал:
– Конечно-конечно, как не помочь двум очаровательным молодкам, попавшим в беду.
После этих слов он развернулся и потопал обратно к своей, так и не заглохшей машине.
– Пойдем, – коротко проинформировал вампир и пояснил специально для меня, недалекой: – Ты же хотела, чтобы он увез нас на этом экипаже как можно дальше. Вот я ему и внушил, что мы – две прекрасные и юные синьоры, находящиеся в затруднительном положении.
Я лишь помотала головой, поскольку ни я, ни вампир девушками не являлись. А насчет прекрасных… думаю, точнее бы было просто красных. Зато теперь стало понятно, как Адриано поддался чарам этого вампирюги.
Тем не менее мы влезли в фургончик, и хозяин сего шикарного авто, сдав чуть назад, вернулся на первоначальный курс, то бишь на дорогу.
Пока ехали по серпантину, я успела передумать кучу всего, а услышать – и того больше. Водитель не замолкал ни на минуту, поведав нам и свою родословную, и что он – винодел чуть ли не в десятом поколении, и что врачи-то ему пробовать свой продукт запретили, сказав, что каждый бокал может стать последним.
На мое справедливое замечание: «Как тогда оценить качество продукта?» – старичок беспечно улыбнулся и заявил, что пить он не бросил… Зато вносит интригу в каждое застолье.
И продолжил болтать – на этот раз уже о сорванцах-внуках и о том, что июль в этом году удался на диво жаркий. Сетовал на мелкую, но дивно сочную ягоду, из которой должно получиться отличное вино, вот только жаль, что его будет не много.
Блондинчик, скрючившийся в три погибели на заднем сиденье, клацал зубами и отнюдь не от голода (во всяком случае, искренне на это надеялась), а от системы амортизации драндулета. Я же просто подскакивала на ухабах, норовя приложиться макушкой о крышу. И лишь аксакал предгорий Тосканы (а попали мы именно сюда, как уверил нас водитель) был спокоен и недвижим.
Когда по ощущениям прошло часа два, я, не выдержав болтовни шофера, шепотом спросила вампира, не сделать ли так, чтобы старичок замолчал хоть ненадолго.
– Могу, – на ультразвуке отозвался Пауль, – только думаю, что тогда мы не сможем никуда доехать: одно дело – легкое внушение, при котором разум бодрствует, другое – подчинение. Во втором случае мне придется управлять и телом этого синьора. Двигать же за него руками и ногами так, чтобы наша карета ехала… я не знаю как.
Из всего сказанного поняла лишь одно: мне попался бракованный вампир.
Когда мы добрались до дома винодела, солнце уже клонилось к закату, а моя голова раскалывалась. На зубах скрипела дорожная пыль, и я думала, куда мне все же нужнее: в ванную или в туалет. Желудок был иного мнения, напомнив о себе характерным урчанием и проголосовав за скорейший ужин. Хозяин домика понимающе ухмыльнулся и начал споро накрывать на стол. Под одобрительным взглядом Пауля старичок подал нам тарелки с бобовым супом (гордо поименованным виноделом «минестроне»), несколько кусков сыра, краюху хлеба и пыльную бутылку красного вина.
– Для аппетита, – пояснил хозяин, разливая рубиновый напиток, и гордо добавил: – «Карминьяно Россо», девяносто седьмого года! Оно особенно ароматно, насыщенно, с ярким вишневым вкусом и нотками смородины. Как раз для таких очаровательных синьорин.
Чтобы не обижать винодела, решила пригубить вино после витиеватого тоста старика. Поднесла бокал к носу, чтобы почувствовать аромат, и в этот самый момент хозяин решил поприветствовать столешницу своим лбом. Я так и замерла на месте, а потом, отставив напиток, с опаской подошла к старику, прижала указательный палец к морщинистой шее, туда, где должна была биться жилка.
Вампир даже не обернулся. Продегустировал «Россо», поставил бокал и лишь после этого спокойно произнес:
– Умер он, умер. Я чувствую, что жизнь его покинула.
– Вот тебе и интрига в каждое застолье… – протянула я, задумчиво глядя на бокал вина.
Хотя, скорее всего, напиток был тут ни при чем, что бы ни утверждали врачи о «каждом последнем бокале». Судя по рассказам старичка, он повидал еще мировую войну. Причем Первую мировую.
В его возрасте остановка сердца – едва ли не лучшая из смертей, о которой мечтают многие долгожители: быстрая, легкая, без пролежней и сиделок, без скорбных взглядов родни и причитаний, а у себя дома, с бокалом любимого вина, в компании молодых девушек (хотя последнее и было плодом внушения).
– И что нам теперь делать? – задала риторический вопрос, мучивший великие умы еще в позапрошлом веке.
– Лично я планирую предаться сну, – вампир зевнул столь широко, что продемонстрировал не только клыки, но и зубы мудрости. – Устал неимоверно.
С завистью посмотрела на этого уроженца восемнадцатого века: мне бы такие нервы.
– А как же труп?
– Труп пусть тоже спит, – милостиво согласился вампир.
Увы, я в корне была не согласна. Во-первых: объявись кто – нас тут же могут обвинить в умышленном убийстве, а доказать, что мы просто за одним столом сидели, – не факт, что получится. Во-вторых – это был знакомый мне труп. В морге с этим все проще: воспринимаешь безжизненное тело лишь как белковую субстанцию, а тут… я с этой субстанцией полдня тесно общалась. Прониклась, можно сказать, жизнью старого винодела, и отношение к нему было уже не как к клиенту патологоанатома, а личное. Хотя… может, это все повышенная беременная чувствительность организма так сказывается.
Думая о своем, перевела взгляд на вампира.
Блондинчик, не выдержав немигающего прицела моих глаз, заерзал на стуле:
– Что с тобою? Зачем на меня так смотреть?
Я хранила молчание, которое, как известно, лучший ответ на бессмысленные вопросы, ибо глупость надоедает, а мудрость никому на фиг не нужна. Пауль же воспринял тишину, как предвестника беды, ибо поднял руки в капитулирующем жесте.
– Хорошо-хорошо! Говори, что нужно делать?
– Думаю, за свою долгую жизнь он хотя бы должен получить достойное если не погребение, то хотя бы обнаружение мертвого тела. Сможешь отнести его на кровать?
Клыкастик горестно вздохнул, нехотя поднялся из-за стола и, взвалив на плечо винодела, направился в спальню. Сгрузив ношу на кровать, Пауль хотел уже ретироваться, когда был остановлен моим:
– По-твоему, он лег спать в грязных ботинках и пыльной рубашке?
Вампир выразительно запыхтел. Я же демонстративно развернулась, бросив через плечо:
– Уберу за нами на кухне, чтобы завтра утром те, кто обнаружат тело, не заподозрили, что дома был кто-то еще.
Судя по ворчанию и возне за спиной, Пауль все же снизошел до инсценировки уединенной и тихой смерти. Я же вымыла наши с вампиром бокалы и тарелки, оставив на столе лишь недоеденный ужин хозяина.
На душе не было тяжелой грусти или беспросветной тоски, лишь печаль, что осенним ветром танцует с листвой. Печаль, что обнимает тебя за плечи, укутывая шалью воспоминаний прошлого. Печаль, что, крадучись, подходит со спины, кладет ладони, закрывая глаза, и тихо шепчет в ухо: «Угадай кто?»
Старик тоже когда-то появился в этом мире. Любил, переживал, страдал, радовался, проживал счастливые мгновения. Это было видно по его смеющимся, выцветшим от времени глазам, по хитрой улыбке, притаившейся в уголках рта, по тому, как вдохновенно он говорил о своем любимом деле, о виноградниках, которым посвятил всю жизнь, с какой нежностью вспоминал жену, что покинула его в этом мире пять лет назад.
Я позавидовала. Позавидовала долгой, тихой и счастливой жизни этих двоих, что сегодня встретились на небесах. В их судьбе не было интриг и политики, суровых законов магического мира и тайн. Почему у нас с Лимом все по-другому?
Как же, оказывается, мало надо для счастья: просто быть рядом, растить детей, жить, занимаясь любимым делом. Будет ли нам дано судьбой такое тихое счастье?
Узкий серп луны в окружении звезд робко заглянул в окно. Я обняла себя за плечи и мысленно дала затрещину. Кому-то счастье дается как дар, кто-то получает его в плату за терпение и труд, иные вымаливают у судьбы со слезами, но, похоже, в моем случае придется вступить в бой с роком, чтобы отстоять свое право на него.
Вздернула подбородок, всматриваясь в россыпь звезд, и произнесла вслух, словно давала клятву:
– На свете нет и не будет той силы, что способна остановить любящую женщину, борющуюся за свою семью.
Небо безмолвствовало, а в коридоре послышались шаги.
– Теперь любой будет уверен, что он уснул и умер не пробуждаясь, – вампир стоял на пороге, скрестив руки.
– Хорошо. Осталось только кинуть sms кому-то из его близких.
– Что сделать? – нахмурился блондин.
Пришлось объяснить этому дремучему выходцу эпохи Просвещения, что прогресс не стоял на месте и мир изменился весьма значительно. И это касается не только самодвижущихся экипажей.
Пока проводила наноликбез для Пауля, параллельно искала сотовый. Не мог же старик обойтись без этой милой вещицы. Она стала неотъемлемой частью жизни любого современного человека, как зубная щетка или расческа.
Старенький «Блекберри» обнаружился в кармане штанов. Повезло: даже не запароленный. В истории вызовов нашла «Винсенте». Кажется, хозяин упоминал, что так звали его младшенького. Рассудив, что этому «младшенькому» сейчас уже далеко «за», набрала короткое сообщение: «Приезжай. Мне плохо» – и нажала «отправить». Ну вот и все. О мертвых позаботились, пора подумать и о живых, то бишь о нас с Паулем.
Озвучив эту нехитрую мысль, мы с блондинчиком пришли к выводу, что хозяин дома не будет против, если мы позаимствуем у него пару штанов и рубашек. Пауль прихватил еще и шляпу. На кой она сдалась ему ночью, я так и не поняла.
Единственное, что вызвало у нас принципиальные разногласия, – это то, когда мы должны покинуть дом. Я настаивала на немедленном отбытии, вампир же желал вздремнуть хотя бы часок. На мой закономерный ехидный комментарий, что вроде как потомки Дракулы должны полуночничать и ложиться в уютный гробик с третьими петухами. Пауль лишь презрительно фыркнул (то бишь не нашел достойного ответа, но ни за что не хотел в этом признаться).
Сошлись на том, что отдохнуть можно будет и в полдень, когда солнце самое жаркое, где-нибудь в тени. Пока же ночная прохлада позволяет – стоит отправляться в путь.

Глава шестая
Переговоры по-израильски

Тоскана, июль 2018 г. 

Еще до полудня мы добрались до приморского городка Марина ди Кастаньето Кардуччи – именно так гласила маленькая гордая табличка, потрепанная временем и туристами. Песчаный лазурный берег, россыпь отелей, от самых престижных до почти домашних, неспешные потоки отдыхающих – курортный город во всем своем естестве.
Взор же моего спутника был направлен на развалины замка в романском стиле, а его губы неслышно шептали то ли молитву, то ли проклятье.
– Знаешь эти места? – спросила первое, что пришло на ум.
Пауль, словно нехотя, ответил:
– Да, это мой дом, место, где я родился. Правда, тогда здесь было все по-другому. Кажется, тогда даже солнце над Тосканой не столь сильно палило.
– Скажи, а не о доме ли ты думал во время переноса? – пришла в голову мысль.
– О нем, – с печалью в голосе ответил Пауль. – Думал, что никогда больше его не увижу.
Кажется, теперь я поняла, почему нас забросило именно сюда. Вот уж не ожидала, что в этот раз «якорем» окажется нечаянно прихватизированный заложник. Чтоб его!
– Если у нас все получится, то ты и дальше сможешь наслаждаться своим нежарким солнцем хоть здесь, хоть в Венеции, но в свое время, – еще раз я повторила обещание, данное Паулю ночью.
Пока мы шли, успели поговорить о многом, в том числе о планах на будущее, и пришли к компромиссу: вампир помогает мне в моем времени, а я отправляю его туда и в тогда, откуда его и выдернула. Не сказать, чтобы от такого расклада блондинчик был в жутком восторге, но у каждого есть свое место, своя жизнь, в которую хочется вернуться.
В случае Пауля альтернатив по перемещению и вовсе не было.
Путь, по которому мы прибыли, скорее напоминал серпантин сельской тропы и уж никак не мог претендовать на гордое звание безликой автотрассы. А после того как мы приблизились к первым домам из туфа, дорога и вовсе стыдливо скрылась, уступив место узким улочкам.
В глаза бросались черепичные крыши, цветы в горшках, стоявших прямо на улицах, шумные итальянки, выглядывающие из окон и развешивающие постиранные вещи на веревках. Последние они постоянно дергали, передвигая натянутый меж двумя роликами шпагат.
Шелест кипарисов сливался с далеким рокотом моря, а перед глазами была повседневная красота приморского городка, дарившая покой и умиротворение.
Вампир шел по улочкам и то глупо улыбался, то хмурился непонятно чему. Я же скорее напоминала пиранью, выискивающую добычу. Она определенно должна была быть где-то здесь, в старом районе прибрежного городка. Чародейская лавка, стационарный телепорт, да хотя бы просто дом мага или магессы – не суть важно. Мне просто нужен был источник информации. Тот, кто скажет, что произошло за то время, что нас не было.
Благодаря рассказам старика, я поняла, что сейчас – июль месяц, а от дракона, что квартировал в катакомбах, мы убегали аккурат второго июня. Подсчеты – на сколько перескочили – мог сделать и дошкольник. Увы, за месяц-полтора, что выпали при перемещении, случится могло всякое.
Я нашла ее, когда уже отчаялась и думала пойти на второй заход ближе к вечеру. Лавка артефактов и иных полезных чародею вещей, как гласила вывеска, была мала, неказиста и скрыта от глаз зевак не только мороком, но и плющом. Я бы ее, может, тоже прошла, мазнув по шильде лишь взглядом (слишком уж запылился глаз от чрезмерно усердных поисков), не воскликни Пауль радостно:
– А дело старика Варма до сих пор живо!
Как оказалось, этот самый Варм – гоблин, что обосновался здесь еще во времена Крестовых походов и начал свое дело с заговоренной шпильки, каким-то чудом попавшей в его загребущие руки. Впрочем, потомкам он оставил уже приличную лавочку и завещал продолжить свое начинание. Шли века, на свет появлялись и уходили в территориальные воды Хорана и Варм-первый, и Варм-второй, и даже Варм-седьмой. Малое торговое чародейское предприятие также переживало взлеты (в эпоху Возрождения до целого концерна «Варм и Ко») и падения (пару раз едва ли не до закрытия последнего переносного лотка). Однако ни время, ни абсолютная коммерческая бездарность некоторых из потомков, ни инквизиция, ни пираты (а сей портовый городок когда-то был их прибежищем), ни налоговики от магии (последние стоят всех предыдущих, вместе взятых) не смогли погрести под собою дело сметливого гоблина.
Когда мы вошли внутрь, в нос сразу же ударил запах старины. Это была не чердачная пыль, не затхлый воздух, не душок нафталина. Наверное, так пахнут прокаленные солнцем и отполированные морским ветром камни крепости, чьи стены помнят генуэзских ратников или войска Челубея.
– Добро пожаловать! – поприветствовал нас абсолютно лысый кот, напомнивший мне жертву Чернобыля. Он бодро спрыгнул с одной из верхних полок. Тощий, голый, с хвостом, больше напоминавшим крысиный, чем привычный для милого мяучащего пушистика, этот кошарик гордо продемонстрировал нам розовый, в аляпистых стразах ошейник.
– Раньше клиентов встречал зомби василиска, – шепотом пояснил вампир.
Я с сомнением посмотрела на современный аналог старого привратника и поняла: идти в ногу со временем не всегда хорошо. По мне – оживший труп глазастого ящера смотрелся бы здесь более органично.
Увы, наследница достояния Варма так не считала.
– Чё хотели купить?
Хозяйка, появившаяся словно из ниоткуда, беспощадно лучилась оптимизмом, как работающий рентген-аппарат гамма-частицами.
Перед нами стояла пикантная синьора вариативного, то бишь практически не определяемого, возраста – от двадцати пяти до пятидесяти лет. Точнее оценить накопленные дамой богатства, выраженные в годах, мешала косметика, наложенная не иначе как рукой профессионального штукатура-маляра пятого разряда. Такой мейкап надежно бетонировал как морщины, так и девичий румянец.
Короткая стрижка-ежик синьоры радовала мир и нас (как отдельных представителей этого самого мира) сразу четырьмя цветами кислотных оттенков. Яркий топчик обтягивал немалую грудь, которой могла позавидовать даже Аня Семенович. Нижний противовес также соответствовал переднему капоту. Увы, лосины с принтом бешеной зебры, облегавшие ягодицы гламурки, абсолютно не оставляли простора воображению.
Пауль, не устоявший под натиском современной моды, нервно сглотнул и сделал шаг назад.
– Наверное, я все же ошибся, – прошептал он мне на ухо. – Не хочу тебя разочаровывать, но эта синьора больше похожа на путану, чем на праправнучку почтенного Варма.
Как ни старался вампир говорить тихо, одно слово все же долетело до слуха моднявки.
– Кто это здесь путана? – начала было она, грозно поправляя силиконовые хранилища.
– Путано, говорю, пришлось до вашей лавки добираться, – пришла я на выручку Паулю, все еще пребывавшему в состоянии эстетического шока, и незаметно пихнула вымпирюгу локтем в бок.
Поскольку блондинчик никак не прореагировал, пришлось солировать в этом чудном разговоре.
Я заливалась соловьем о том, как нам с братом нахваливали именно эту лавку, и мы, будучи в здешних краях проездом, просто не могли ее не посетить. Хозяйка, задобренная бочкой лести ее чудесному магазинчику, вагоном дифирамбов ее эффектной внешности и тонной комплиментов ее очаровательному котику (последний крутился под ногами и периодически пытался использовать колено вампира в качестве когтеточки), сменила гнев на милость, расцвела и подобрела.
За охами-ахами, разглядыванием амулетов и просто магических безделушек, а также попыток Пауля отодрать кота от штанины, пока хозяйка не видит, удалось узнать целую кучу бесполезной информации. Однако удар судьбы ждал меня в финале беседы, когда наконец-то удалось свернуть разговор на тему выборов нового Распределителя. Как оказалось, кандидаты не дремали, копая друг под друга и выискивая грешки в прошлом конкурентов. Никто не остался белым и пушистым. У одного из претендентов обнаружилась безудержная тяга к торговле чужими секретами в особо крупных размерах, вторая, судя по слухам, убила собственное незаконнорожденное дитя (особую пикантность сплетне придавало то, что ребенок был от простого смертного), третий проложил путь в кандидаты через постель, причем не одну и даже не две. Ему вменяли как минимум около пятидесяти любовников, четвертый не смог обелить себя от обвинений в незаконной некромантии. На их фоне Франческо смотрелся если не ангелом, то не выделялся из толпы, сумев каким-то чудом выйти сухим из воды, обойдя все прямые обвинения в сговоре с Дейминго.
А что до Лима… Гламурка лишь пренебрежительно бросила, что виновного в смерти предыдущего Распределителя уже осудили и он то ли умер, то ли скоро сдохнет: с насильственно отнятым даром в кенийских магических рудниках долго не живут.
Она обронила это мимоходом, а у меня почернело в глазах.
Я вцепилась в прилавок, чтобы не упасть. Хорошо, что Пауль, увидев мою реакцию, поспешил заслонить и мужественно взял на себя роль благодарного слушателя. Гламурка, кажется, даже не заметила подмены, продолжая щебетать обо всем на свете. Правда, вне зависимости от темы, градус ее интереса был один и тот же. В политике девицу больше интересовали не моральные качества будущего Распределителя, а его внешность (в этом ракурсе Франческо оказался «няшкой», за которого моднявка болела всей душой, и, судя по оброненным репликам, не она одна). В погоде – сила ветра и осадки, чтобы знать, какой степени фиксации использовать заклинание укладки волос, в магических династических браках – в чем была очередная невеста и кто у нее был до законного супруга в бойфрендах.
Спустя три часа безудержной трескотни желание заткнуть этот фонтан оказалось нестерпимым. Причем слух резали не только противный фальцет, но и ужасная лексика уроженки прекрасной Тосканы. Такое ощущение, что в те редкие моменты, когда гламурка переставала говорить, даже в ее молчании слышались орфографические ошибки.
Я боролась с неудержимым желанием убить эту стразолюбку. В силу специфики профессии способов умертвления моя услужливая память подсказала достаточно – от банальной асфиксии или прободения плевральной полости осиновым колом (им как раз потрясала торговка, вещая о вернувшейся моде на готические обереги) до особо извращенных, как то: прижизненное препарирование объекта или лоботомия. Увы, все мои силы и внимание были направлены на неравный бой с собственным воображением, а в голове набатом звучала одна мысль: «Как там Лим?» Посему тычок локтем под ребра оказался полной неожиданностью, как и вежливое Пауля:
– Спасибо, синьорина, вы так добры…
Донесшееся в ответ: «Ага, конечно» – ввело меня в еще больший ступор.
Когда же мы вышли из лавки, вампир повертел перед моим носом розовым кошельком и довольно ухмыльнулся.
На мой вопрос: «Что это?» – блондинчик заявил, что сия вещица, а также ее содержимое – моральная компенсация за наши терпение и старание. Только тогда до меня, как до жирафы, дошло, что клыкастик не просто выполнял роль свободных ушей, но и, использовав свое треклятое вампирье обаяние (хотя, может, зря я грешу, и очарование было мужским?), умудрился убедить торговку расстаться с драгоценными евро.
Заглянув внутрь кошелька, поняла: чары были не тестостеронового, а высшего магического пошиба, ибо меня ни один красавчик не заставил бы расстаться с пятьюстами евриками. Когда я озвучила эту мысль, Пауль, словно получивший высочайший комплимент, расплылся в довольной улыбке и предложил «воспрянуть духом». Более точной интерпретацией этой расплывчатой фразы оказалось банальное «сходить перекусить чего-нибудь и побольше на честно отнятые целковые».
Мы сидели на одной из скамеек, что служили своеобразной границей пляжа и пешеходной зоны. Пауль с аппетитом ел пятый по счету кусок пепперони руками, развенчивая миф об утонченности и этикетных заморочках аристократов галантного века. Заказанная на вынос пицца соблазняла запахами даже через картонную коробку, а уж на вид могла совратить даже потомственного вегетарианца. У меня же кусок в горло не лез, и я провожала взглядом облака, что сливались с морской кромкой на горизонте. Рука же сама собой вычерчивала прутиком на песке схемы.
Мысли мои были далеко. Кто? Кто из них настолько хочет стать новым Распределителем, что идет по головам? Барто – маг, который обязан своим долголетием запрещенным некромантским ритуалам? Хольга, убившая собственное дитя, едва то появилось на свет? Виджей, тролль, что сколотил состояние на чужих тайнах, слезах и проклятьях? Лакшай, на поверку носивший татуировку «Короля всех мастей» – мальчика – любителя постельных извращений? Рука нерешительно замерла, вычерчивая очередной кружок. Франческо? Наг, не жаждущий стать новым Творцом судеб? Поколебавшись, вписала его имя в схему, но, подумав, зачеркнула. Он от этой истории пострадал изрядно. Навряд ли друг Лима был мазохистом настолько, чтобы возжелать инквизиторских застенков.
От кандидатов мысли плавно перетекли на того, кого мне предстояло еще найти в глубинах истории. То, что носитель истинного дара сметет всех ныне стоящих претендентов на этой шахматной доске власти, было бесспорно. Должность Распределителя испокон веков доставалась все же тому, чей дар наиболее силен: видеть вероятности переплетения судеб и того, насколько сильна будет магия в потомках от каждого брака, – ноша не из легких. И еще эта дата – 1584 год. Чем он так знаменит и как связан с Медичи?
Столько вопросов и ни одного ответа. Закусила губу, глядя на свою песочную живопись.
– Сейчас я боюсь тебя, – задумчиво протянул Пауль, расправившись с последним куском пиццы.
– Почему? – Я все еще была больше в мире интриг, теорий и догадок, нежели в бренном бытии.
– У тебя точно такое же выражение лица, как у моего начальника тайной чародейской канцелярии. И он так же чертит на бумаге загогулины, размышляя, кто виноват и кого надо устранить тихо и незаметно.
– Это тот, который предложил нам миленькую альтернативу смерти, когда мы взяли тебя в заложники?
– Он самый.
Я с прищуром посмотрела на собеседника:
– Вот даже не знаю, то ли благодарить за такое сравнение-комплимент, то ли сказать ответную гадость.
– Дипломаты обычно в таких случаях отвечают еще более завуалированно, то есть врут в ответ на вранье. Это у них называется «найти общий язык».
– Какой же ты…
– Вампир? – с хитринкой протянул Пауль.
– Ехидна.
Судя по всему, с этим зверем блондинчик не был знаком, ибо озадачился и замолчал. А потом, переведя взгляд на песок, неожиданно спросил:
– А зачем тебе Медичи, да еще и столь неприятная дата в биографии сего славного рода?
– А чем же она неприятна? – я зацепилась за кусочек информации.
– Ну хотя бы тем, что дядя решил отправить на костер, как еретика, собственного племянника.
Следующий вопрос, вертевшийся на языке, так и не сорвался с моих губ. Как это оказалось очевидно: то, что старательно стиралось со страниц истории в Новое время, в эпоху Просвещения было известно если не всем, то верхушке аристократии как очевидное.
Мозг начал работать с отчаянной быстротой, выстраивая новый план.
– А поподробнее?
– Можно и поподробнее, но история не из приятных.
Из повествования вампира выходило, что Козимо-первый Медичи заполучил немалую власть не огнем и мечом, а ядом и доносами, еретическими кострами и кинжалами, воткнутыми в спину. Сильный маг, возведший на папский престол своего преемника Алессандро, заполучил через него поддержку церкви и отличный инструмент, позволивший устранять неугодных оптом и в розницу.
Как водится, у такого влиятельного чародея было много сторонников (ибо с Козимо оказывалось выгоднее дружить – дольше проживешь), но имелось и изрядное количество врагов (надеявшихся использовать те же подковерные методы, что и Медичи, но уже для устранения самого герцога Флорентийского).
Родственные связи делились по этому же принципу: угодных и неугодных главе династии. К последним относился и Марио – племянник Козимо. В тринадцать лет этому пареньку прочили великое будущее – столь силен у него был дар. Это-то, как и полагали впоследствии, сыграло с мальцом злую шутку. Он был всего лишь двоюродным племянником по крови, а по положению – бастардом из обнищавшей боковой ветви – рода Сарло.
У Козимо же имелся законный наследник – сын Рикардо, первенец, которому в 1584 году исполнилось семнадцать лет. Как маг он значительно уступал бастарду, но был прямым потомком герцога. Отец возлагал на своего отпрыска большие надежды.
– Итак, мы имеем с одной стороны одаренного обнищавшего дворянчика, с другой – не столь сильного, но законного наследника. – Вампир изобразил весы Фемиды, раскинув руки в стороны открытыми ладонями вверх. – Казалось бы, ставки равны. Но это только на первый взгляд. И здесь вступает в силу правило сильнейшего: патроном рода Медичи, впрочем, как и любого другого, становится наиболее одаренный чародей, а не прямой потомок предыдущего главы.
– Значит, этот Козимо просто устранил того, кто мог бы обставить его кровиночку?
– Да, – подтвердил вампир, с печалью глядя на пустую коробку из-под пиццы. – Мой отец был одним из очевидцев, присутствовавших на казни Марио, поэтому эту неприглядную историю я знаю из первых уст, а не со старательно затертых страниц летописей.
Всего одно предложение заставило меня взглянуть на блондинчика совершенно по-новому. Сколько же ему лет, если с казни Марио прошло чуть меньше двух веков, а его родитель лично присутствовал при сем эпическом моменте? Конечно, мужчины, в отличие от женщин, любят прибавлять (размер, состояние, число любовниц, возраст), а дамы же, наоборот, стремятся убавить (размер, мужчин, возраст), но в случае с Паулем казалось, что число прожитых им лет окажется больше, нежели можно дать на первый взгляд. Решив, что блондинчик – не дама бальзаковского возраста, у которой о дате рождения спрашивать – значит, нарываться на оскорбления, и не тинейджерка, у которой тривиальное «сколько лет?» обусловлено суровым законодательством, задала вопрос в лоб:
– А когда ты родился?
Резкая смена темы озадачила вампира. Он с сомнением посмотрел на меня, но все же ответил:
– Весной 1675-го.
Я закашлялась. По самым приблизительным прикидкам выходило, что со мной сидит почти пенсионер. Видимо, мысли, блуждавшие в моей голове, явственно отражались на лице, ибо клыкастик недовольно заявил:
– Возраст вампира определяется не числом прожитых лет, а тем, насколько мы сами себя ощущаем. И выглядим мы соответственно этим самым ощущениям. Поэтому кто-то в двести лет – юноша, а кто-то в сорок пять – глубокий старик.
Он замолчал, но остальное было понятно без слов: Пауль предпочитал дышать каждым мигом, быть порочным молодым развратником, влюбленным в каждого, сходить с ума от нарушения запретов, быть избалованным мальчишкой, не стареющим душой и телом. Хотя, учитывая нравы тех времен, было проще состариться, став серьезным и расчетливым.
Мы сидели, не говоря друг другу ни слова. Пауль – с блаженной улыбкой, закрыв глаза, подставил лицо морскому бризу. Я – обдумывая историю Марио. Парня было жалко: в его времени – сгорел на костре, а в моем, если удастся его вытащить, – он станет приманкой.
Волны, не подозревая о моих мыслях, неспешно целовали берег. Море на закате горело. Его воды – словно жидкий янтарь, растекшийся до горизонта, – завораживали. Небесный свет медленно мерк, сменяясь чернильной тьмой истинно южной ночи.
– Я понимаю, что тебя впечатлила история Козимо-первого, но смею заметить, что это дела уже давно минувших дней. А мы – сейчас, и мы живы. И если тебя не тяготит бренность бытия…
– Хочешь поесть и поспать? – я прервала витиеватую речь вампира, сообразив, куда он клонит.
– Именно это я имел в виду, – с облегчением и какой-то мальчишеской улыбкой подтвердил Пауль.
Только когда он озвучил простые, физиологические желания, я поняла, насколько устала.
Туристический городок жил своей неспешной вечерней жизнью: зажигались огни, из открытых кафе доносились звуки скрипки и гитары, а на входе стояли приветливые зазывалы, уличные артисты готовились к выступлениям, туристы расчехляли фотоаппараты и видеокамеры.
В месте, где все располагало к отдыху, как благообразно-семейному, так и отрывно-клубному, была своя прелесть – ночлег мы нашли без проблем. Дополнительным плюсом была понятливость хозяйки маленького хостела, которая, получив оплату в двойном размере за каждую из снятых комнат, не задала ни одного вопроса о наших документах.
Когда перешагнула порог собственных апартаментов, усталость накрыла стремительной лавиной. Комнатка в стиле Барби: аккуратное розовое покрывало с рюшечками, свежие цветы в вазе, уютный торшер и кресло, накрытое бежевым пледом. Мило на первый взгляд. Отвратно до сиропной тошноты – на второй. Но мне на это было глубоко наплевать.
Едва нашла в себе силы ополоснуть лицо водой, разделась и буквально рухнула на постель. Думала, сон моментально даст забытье и я до утра буду изображать качественный благопристойный труп, который даже пяткой дрыгнуть не посмеет. Ожиданиям не суждено было сбыться. До полуночи я пребывала словно на границе сна и яви, ворочалась с боку на бок, издеваясь над подушкой и пиная одеяло. Лишь только когда отчаялась, дрема накрыла мою голову покровом из сновидений.
Пригрезившееся было чужим и родным одновременно. Я находилась в заброшенной охотничьей сторожке. Странно, почему во сне не только видела, но и чувствовала все: холод давно не топленного четырехстенка, завывание вьюги за слюдяным окном, запах пыли и мышиный дух. Но хуже всего было ощущение витавшего в воздухе одиночества.
– Наконец-то ты пришла, – сухой, надтреснутый голос заставил меня обернуться.
Лим стоял в дальнем, потемневшем от копоти углу. Изможденное лицо, уставший взгляд старика, прожившего и повидавшего больше, чем хотелось бы, залегшая меж бровей морщина, заметно прибавившаяся седина в грязно-рыжих волосах, а вместо одежды – бесформенная, разорванная хламида. Но самое главное – руки: в кровавых мозолях, связанные впереди пеньковой веревкой.
Демон сделал шаг вперед и пошатнулся. Я, не помня себя, подбежала, обняла, прижалась щекой к груди. Любимый. Мой. Тот, кто мне дорог со всеми его мелкими слабостями и дурными страстями. Тот, кого я всегда буду ждать. Неважно какого, главное, чтобы живого.
Безмолвные слезы покатились по щекам сами собой. Без всхлипов и надрывов. Лим неловко уткнулся подбородком мне в макушку и прошептал, успокаивая, как маленького ребенка:
– Сколько ночей я молился, чтобы увидеть тебя вновь, хотя бы во сне.
В его словах не звучало ни упрека, ни осуждения, почему меня так долго не было, лишь печаль, что времени отпущено так мало. Я прижалась к нему еще сильнее.
– Ты моя вечность, судьба.
Все же всхлипнула и задрала голову. Наши взгляды встретились. Нежность и грусть смотрели на меня, и я ощутила, что эти глаза до последних моих дней – глаза любви и совести моей.
Лим поднял связанные руки и неловко стер слезы с лица.
– Даже во сне эти инквизиторские оковы, – мой голос осип.
– В реальности – это магические кандалы. После суда пришлось с ними сродниться.
– Меня не было неделю. Всего неделю в прошлом. Почему же в нашем времени прошло полтора месяца? – вопрос, обращенный, мирозданью, был полон отчаяния.
– Время… Оно слишком непредсказуемо. Обещай мне, что позаботишься о себе и малыше. Неважно где и когда, но ты должна жить.
Было такое ощущение, что он прощается со мной, и слушать эти слова не хотелось. Я жадно потянулась к его губам. Ничего он от меня не добьется. Никаких обещаний, что смогут примирить его с судьбой. Если на этом свете его будет удерживать одна мысль: его любимая и его ребенок в опасности – буду жестокой, не подарю Лиму успокоения, клятвы, что сбегу во временной поток, навсегда скрывшись от инквизиторов в прошлом.
В поцелуе мы были свободны, вне оков чужих наветов и лживых игр. Было ощущение, что мы воруем эти мгновения. Наши языки, без оглядки на цензуру, познавали друг друга, как в первый раз. Мы давали друг другу губы, делили один судорожный вздох на двоих, прижимались до боли и не думали ни о чем.
Лишь руки, лишь тепло наших тел в промерзшей насквозь ветхой сторожке.
Два любящих сердца, балансирующих на грани отчаяния и надежды. Судорожные вздохи и дрожь, рожденная внутри. Торопливые движения. Как же это сложно: надышаться друг другом, когда отпущено так мало – всего лишь сон.
Последний, увы, в отличие от яви, имел свойство прерываться мгновенно. В один миг черты Лима поплыли. Еще секунду назад осязаемый, он стал туманом. Пытаясь удержаться в грезах, я до боли зажмурилась. Не помогло. В уши настойчиво ввинчивались звуки ругани, треск дерева и звон разбивающейся посуды.
Еще не открыв глаза, я уже ненавидела всех, а когда отдернула одеяло и все же подняла веки, поняла, что разбудившая меня какофония родом из-за стенки, а точнее, из комнаты Пауля, что была по соседству с моей.
«Что же успел натворить за ночь этот неугомонный вампир?» – успела промелькнуть мысль, прежде чем раздался выстрел.
Я буквально выпрыгнула из кровати, лихорадочно ища взглядом одежду. Джинсы, партизанами заползшие под кровать, так, что виднелся лишь край штанины, рубашка, оккупировавшая кресло, сандалии, купленные вчера вечером, ибо антикварная обувка восемнадцатого века приказала долго жить аккурат в тот момент, когда мы выходили с пляжа.
Одевалась на автомате, пока не до конца проснувшийся мозг соображал, что нужно делать? По результатам сканирования местности торшеру с латунной подставкой выпала почетная честь стать оружием локального поражения. Именно с этим осветительным прибором в обнимку я решила штурмовать комнату Пауля. Выглянула в коридор. Из некоторых дверей любопытствующе высовывались макушки, а самые находчивые – и с телефонами, дабы не пропустить сенсацию местечкового разлива.
В комнату же Пауля проникнуть, как оказалось, можно было беспрепятственно: створка двери лежала на полу поверженным тамплиером. В качестве победителя-сарацина выступал грузного вида мужчина. Он стоял на попранной двери и экспрессивно размахивал пистолетом. Пауль, прижимая подушку к самому дорогому, стоял в углу, а на кровати, натянув одеяло на грудь, наличествовала премиленькая синьора, в чьей родословной отметились как азиаты, так и индейцы. О последнем свидетельствовали типично монгольский разрез глаз и красноватый оттенок кожи.
– Папа, это не то, что ты подумал! – пыталась убедить мужчину прелестница.
Мысленно усмехнулась: увы, избитое выражение, слетевшее с уст черноокой, может быть отнесено к любой ситуации лишь в том случае, если адресат – блондинка. Папочка красотки, увы, не подходил ни по одному из критериев. Во-первых, он сиял лысиной не хуже лампочки Эдисона, во-вторых, к женскому полу его нельзя было отнести даже с натяжкой. Поэтому перекись водорода ни в коей мере не могла повлиять на его мыслительные способности, как это происходит у некоторых красоток с пепельной шевелюрой.
Мне стало жутко любопытно, что придумает девица, ибо ситуация была весьма очевидна: чего только стоил Пауль в костюме Адама. Хотя, может быть, черноокой срочно понадобился сеанс массажа. Внутреннего.
Слова мужчины были созвучны с моими мыслями:
– Здесь и думать не нужно, – прорычал он. – Одевайся, Милана! И пусть этот жиголо тоже натягивает штаны! Мне уже надоели твои выходки. Соседи и так уже не только за спиной, но и в лицо называют тебя путаной и развратницей. Сейчас вы двое идете в ближайшую церковь. Хватит. Будешь замужней синьорой за этим…
Свои слова мужчина решил подтвердить еще одним выстрелом. Пуля, запечатлевшая свой поцелуй на плафоне люстры, послужила причиной дождя из осколков.
Вампир еще сильнее вжался в угол, девица с готовностью закивала, а я, поудобнее перехватив подставку торшера, поступила в лучших традициях неприятностей: подкралась незаметно и ударила в самый неожиданный момент.
В первый миг показалось, что действие эффекта не возымело и череп у отца красотки не иначе как из бетона, но потом грузное тело начало медленно заваливаться на бок.
Увы, по не зависящим от меня обстоятельствам насладиться зрелищем до конца не удалось. Организм решил, что утро – самое время для постижения прелестей беременности. Конкретно – токсикоза. Тошнота подкатила к горлу вязким комом горечи. Телу было наплевать на околопостельные страсти, бушующие вокруг.
Я же поняла простую истину: нет человека более целеустремленного, чем тот, кто ищет санузел. Его не отвлекают ни звонки, ни интересный пейзаж за окном, ни баталии, разворачивающиеся прямо перед носом. У него есть цель, и он к ней стремится, сметая все на своем пути.
Спустя несколько непередаваемых мгновений я смогла поднять голову над раковиной и ополоснуть лицо. Слегка пошатываясь, вышла из ванной.
Вернувшись в комнату, я застала влюбленных голубков уже частично одетыми. Не целуйся они в перерывах между натягиванием носков-футболок, были бы укомплектованы полностью. Ни красотку, ни тем более вампира наличие блюстителя дочерней нравственности, находящегося в отключке, не смущало.
– Ну, ребята, вы даете! – первое, что пришло на ум из цензурных выражений.
Нет, я, конечно, слышала, что экстремальные ситуации и зашкаливающий адреналин стимулируют инстинкт размножения, но чтобы настолько…
– Тебе нужно уходить, – страстно прошептала черноокая, прижимаясь голой грудью к торсу вампирчика. Тот, не будь дурак, предпочел еще раз убедиться, чем так привлекательны молочные железы для мужчин любого возраста и, применив метод пальпирования, приступил к исследованию. Девица выгнулась кошкой и застонала, однако нашла в себе силы прошептать: – Свидетели наверняка вызвали полицию.
Да, прелестница, несмотря на бушующие гормоны, все же рассудок отчасти сохранила. Пауль же, не имевший дела со стражами закона, не придал этому восклицанию особого значения. Мне, глядя на то, как блондинчик предается разврату на глазах у осмелевших соседей, чьи головы венчиком обрамляли дверной проем, осталось тяжело вздохнуть.
Я бочком обошла ненормально-любвеобильную парочку и подняла пистолет. Что-то подсказывало, что в ближайшей убегательной деятельности этот милый артефакт, развязывающий языки, поднимающий даже из самого глубокого обморока лучше нашатыря и заставляющий самых заклятых врагов быть доброжелательными, мне понадобится.
Повертев в руках пистолет, я обратилась к той, кто, как истинная дочь отца, должна была знать одну простую вещь: где у этой шайтан-штуковины предохранитель. Дева, услышав вопрос, сфокусировала взгляд на мне.
Пришлось еще раз озвучить свой интерес, после чего красотка соизволила провести ликбез по обращению с огнестрелом. Сводилась лекция по безопасности к одной фразе:
– Оттяни вот тот рычаг впереди, – и для пущей моей сообразительности ткнула наманикюренным коготком в верхнюю часть рукоятки пистолета.
Едва провела нехитрую манипуляцию, как в коридоре послышался крик:
– Всем встать лицом к стене, руки за голову! Это полиция!
Вампир ошалело замотал головой, переводя взгляд то на меня, то на пассию, то на громилу, все еще пребывавшего в отключке. Не иначе, Пауля пронял-таки властный крик блюстителей Фемиды.
Увы, вариант удрать через окно исключался по той простой причине, что с четвертого этажа пикировать на голую брусчатку не было желания ни у меня, ни у Пауля. Путь через коридор был отрезан бравыми стражами закона.
Спустя секунду мысленных метаний пришла к тому, что пора прибегнуть к самому надежному в России плану: «Авось пронесет!»
Подбежала к окну и, распахнув створки, глянула вниз. Земная твердь приветствовала нас безукоризненно ровно уложенной брусчаткой. Но кто сказал, что нужно приземляться на нее?
Окно третьего этажа находилось аккурат под нашим. Недолго думая, дернула штору. Увы, карниз был вмонтирован на совесть.
– Помоги! – рявкнула на Пауля.
Вампир, до этого замерший, словно печень тусовщика в страхе перед пятницей, получив простые и понятные указания, ринулся в бой с элементом декора. Схватил портьеру и резко потянул вниз, налегая всем весом.
Против таких страстных объятий текстиль устоял, а вот его крепеж – нет. Не мешкая, установила гардину так, что она встала поперек окна, ухватилась за край шторы и, мысленно перекрестившись, начала спуск.
Вандализм, несанкционированное проникновение, неподчинение стражам порядка – и все это меньше чем за минуту. Раньше на подобное уходило больше времени и сил. А сейчас… не иначе, сказывается опыт?
Под размышления об очередном повышении квалификации методом экстремального экспромта я оказалась на уровне третьего этажа и, недолго думая, саданула ногой по стеклу. Оно треснуло, но устояло. Оттолкнулась от рамы и врезала посильнее.
Хорошо, что была в джинсах, иначе все ноги были бы в мелких порезах от осколков. Зато мое появление в комнате на подоконнике оказалось более чем эффектным. Почтенная фрау в маске из огурцов и в бигуди это подтвердила громогласным визгом и возмущенными криками:
– Das ist ein skandal!
То, что мое появление было возмутительным, знала и без комментариев уроженки бывшей Пруссии.
– Полиция. Не паникуйте. Учебная операция «Антитеррор», – бросила сухо и официально, словно отмахиваясь от мелочи.
Почтенная бюргерша тут же замолчала, словно ей нажали на кнопку, отключающую звук. Зато фрау стала заинтересованно стрелять глазами.
Не к месту отметила: как же немцы верят блюстителям порядка и подчиняются правилам. С одной стороны, такая законопослушность – гуд, с другой – тяжело же немчикам в нестандартных ситуациях без фюрера живется.
Ликвидировав сирену в лице почтенной бюргерши, крикнула, выглянув из окна, уже Паулю:
– Давай!
После столь емкого инструктажа по дальнейшим действиям спрыгнула с подоконника и, не дожидаясь клыкастика, ринулась к двери.
Блондинчик ворвался в опочивальню любительницы огурцового омоложения под экзальтированное напутствие черноокой пассии. Ее крик в стиле средневековой дамы, заточенной в высокой башне, огласил округу:
– Я буду тебя ждать!
Единственное отличие: если красавицы минувших столетий сбрасывали своим воздыхателям платочки, то синьорина двадцать первого века за неимением батистового лоскутка с монограммой решила заменить его лифчиком.
Предмет гардероба, вылетев с четвертого этажа так же, как и мы, не возжелал воссоединиться с брусчаткой. Он каким-то чудом зацепился за макушку клыкастого любителя экзотики, крепко увязнув крючками в растрепанной шевелюре вампира.
Увы, отмахнуться от интимного дара Паулю просто так не удалось, а наводить марафет было некогда, поэтому он так и ринулся за мной со специфической двойной тюбетейкой на голове.
Выскочив в коридор, осмотрелась и, углядев спасительную пожарную лестницу, помчалась к ней. За плечом активно сопел Пауль.
Пролет, еще пролет. Я почувствовала себя тараканом в голове шизофреника: несусь с бешеной скоростью, так, что нет времени на осмысление совершаемого. Когда выход на улицу был уже близко, пришлось резко затормозить: у двери бдел полисмен.
Мы практически одновременно увидели друг друга. Блюститель порядка оказался из робкого десятка, ибо предпочел при виде опасности сразу же показать, насколько он вооружен и опасен.
Наставлять на нервную беременную женщину пистолет было не самой гениальной идеей.
В дальнейшем были виноваты то ли мои нервы, взвинченные до предела и ускорившие все реакции организма, то ли время, для разнообразия решившее нам подыграть, но движения стража закона оказались значительно медленнее моих.
Резко ушла в сторону, выпростав пистолет из-за пояса джинсов. Сняла с предохранителя и, не задумываясь, нажала на спусковой крючок.
Выстрелила первой, заставив полисмена инстинктивно пригнуться и тоже пальнуть наугад. Я рефлекторно пустила свинцовую товарку вслед за первой.
Мы бы с блюстителем порядка так и переругивались пулями, не высовываясь из своих укрытий, как две соседки по приусадебным участкам, деля урожай яблони, что пустила корни на одной стороне, а урожай на ее ветках перевешивался на другую, если бы страж закона, у которого сегодня явно была персональная пятница, тринадцатое, не угодил в датчик пожарной сигнализации. Сработав на славу, тревожка не только громогласно оповестила округу о пожаре, но и решила окатить всех холодным душем, да еще и сразу с пеной. Надо ли говорить, что больше всех досталось несчастному носителю форменной фуражки, как основному зачинщику аттракциона «отмоем все и всех». Его пенный поток за считаные секунды заплевал с ног до головы, превратив то ли в йети, то ли в оплывшего по весне снеговика.
Мы с Паулем, не сговариваясь, рванули мимо временно дезориентированного пенособирателя, который в борьбе с коварством системы пожарной безопасности выронил пистолет.
За спиной слышался бодренький топот группы поддержки несчастного йети. Оную местные почему-то величали «фараоны». Почему полицейским в обиходе досталось имя именно перебинтованного высушенного трупа, зарытого глубоко под землей, я никогда не понимала, ну да мафиозным буржуинам было виднее, как величать родные органы правопорядка.
Меня с вампиром пенный поток тоже вниманием не обделил. Я лишь смахнула с лица липкие пузырьки, не замедляя движения.
С мыслью удрать на своих двоих пришлось быстро расстаться. Что бы ни говорили феминистки о силе духа носительниц двух икс-хромосом, тело, зажатое в рамки физиологии, было с ними явно не согласно. Женский организм, как ни странно, бегал медленнее, подтягивался тяжелее, уставал быстрее, зато был зачастую сообразительнее и хитрее, подмечал гораздо больше деталей.
Возможно, это было результатом эволюции, когда супружеский долг мужика-охотника включал в себя, помимо детовоспроизводительной функции, еще и добычу мамонта. А чтобы приволочь тушу в пещеру, ее нужно было сначала догнать и желательно убить. Впрочем, если последнего сделать не получалось – просто гнать в направлении родного очага. Авось по пути охотничий трофей сдохнет и таранить его на плечах понадобится значительно меньшее расстояние. А не окочурится – волосатого слона или буйвола благоверная либо прибьет, либо одомашнит. Куда ей деваться-то?
Женщина же, в отличие от мужчины, далеко никуда не бегала, ибо следила за всем и вся: за тем, чтобы огонь не погас, чтобы выводок из дюжины чад далеко не разбежался, чтобы мясо не сгорело, а шкуры были выделаны. В общем, уже с давних времен от слабой половины требовались внимание ко всему и сразу, терпение и выносливость. Правда, в наше время все эти качества объединили одним словом, ныне так модном в резюме, – стрессоустойчивость.
Звуки музыки, барабанная дробь и крики праздной толпы, доносящиеся издалека, привлекли мое внимание, заставив резко сменить направление движения.
Пауль, не будь дурак, припустил за мной безо всяких наставлений. Вид у него был весьма колоритный: в джинсах, кроссовках, с лифчиком в волосах и с пеной, целомудренно прикрывавшей не только голый торс, но и часть лица.
Мы бежали, лавируя меж прохожими, расталкивая локтями зевак и ныряя в людские водовороты. Чем ближе я и клыкастик были к праздничному шуму, тем плотнее становилась толпа любителей бесплатных зрелищ. В один прекрасный миг вокруг стало столь многолюдно, что поняла: неважно, в какую сторону я стремлюсь, собравшаяся толпа унесет меня туда, где разворачивается действо, привлекшее эту разномастную и обширную публику.
Меня подпирали сзади, прижимали с боков, в нос попеременно ударял запах то парфюма, то солоноватое, специфическое амбре из пота и пива, в глаза лезли чьи-то локоны. В общем, я чувствовала себя как в родном питерском метро в час пик. Вертя головой на манер взбесившегося флюгера в ветреный день, сумела увидеть Пауля, который еще не познал дзен пассажира переполненной маршрутки и пытался отчаянно сопротивляться течению толпы.
Поймав бегающий взгляд вампира, попыталась протиснуться к нему. Блондинчик, уже обтерший о соседей всю пену и потерявший-таки дар своей ночной подружки, рванул навстречу. В этот миг толпа в очередной раз колыхнулась, и мы очутились-таки прижатыми лицом к лицу.
– Всегда считал, что выстоять в жизни легче, прижавшись друг к другу, – выдохнул вампир, а потом лукаво добавил: – И не только выстоять. Возлежать, впрочем, тоже и легче, и приятнее.
Глядя на этого оптимиста, который, судя по всему, регулярно влипал в истории благодаря своему специфическому увлечению трахать все условно живое и экзотическое, подумала, что такого даже осиновый кол в грудь не исправит.
Несмотря на все неудобства, у столь плотной толпы был один существенный плюс: полицейские в ней напоминали звуковые волны: появились они в гостинице в результате выстрелов, а сейчас попали в вязкую среду и постепенно затухали.
Какое-то время стражи порядка еще пытались продолжать преследование, но с каждой минутой энтузиазм блюстителей закона угасал. Мелькающие фуражки становились все дальше, зато все ближе – импровизированная трасса. Примечательно в ней было хотя бы то, что «болидами» выступали ослы. На бравых непарнокопытных гордо восседали ряженые: то ли шуты, то ли просто синьоры прошлых эпох, одетые слишком пестро и вычурно. Пред стартовой чертой некто, изображавший то ли капитана, то ли соломенного короля, в окружении нарядных дам и кавалеров гарцевал на особо низком и плешивом ишаке. Этот праздничный распорядитель поднял над головой жестяное ведро и резко бросил его на брусчатку.
Не успела я подивиться столь странной замене клетчатого флажка, как грянули трубы, и забег начался.
Проходил он не то чтобы быстро, но достаточно зрелищно: ослы, подтверждая свою суть, не спешили ринуться вперед подобно резвым арабским скакунам. Один обстоятельно топтался на месте, второй норовил крутануться волчком, третий и вовсе вспомнил, что в его генеалогическом древе отметились не иначе как раки, и предпочел прогрессу плавное отступление. В итоге из двенадцати бравых рысаков лишь семеро задали нужное направление и относительную скорость с самого начала. Остальные погонщики, чуть позже справившиеся с норовистой скотиной, припустили следом. При этом методы убеждения длинноухого транспорта были различны: кто-то из седоков сжал ребра коленями, не хуже чем пылкий возлюбленный стан синьоры при тайном свидании, другие воспользовались хлыстами, самый находчивый обещал пустить четырехногого упрямца на колбасу. Последнее подействовало наиболее эффективно, ибо осел, услышавший угрозу, задал стрекача столь стремительно, что через сотню метров вырвался в лидеры. Эта его реакция заставила задуматься, кто более разумен: всадник или животина под ним?
Зрелище было красочным и ярким, народ стремился запечатлеть его не только в памяти, но и в цифре. Слышались смех и едкие комментарии зрителей по поводу умения погонщиков управлять своими «мешками с травой».
На фоне этих выкриков голос Пауля, полный удивления и недоумения, привлек не только мое внимание:
– Это же ослиный марафон Пальо-ди-Кокконато! Его традиционно проводят в сентябре… но сейчас же лето…
Лишь пожала плечами, не зная, что ответить, зато кто-то из соседей, расслышавших комментарий, решил просветить блондинчика:
– Какие традиции, если самый разгар туристического сезона! Эти забеги каждые две недели устраивают, чтобы привлечь побольше отдыхающих.
– Но как же… – начал сбитый с толку Пауль.
Я, решив подбодрить вампирчика, который удостоверился, что в современном мире деньги превыше любых, даже многовековых и почти религиозных традиций, поведала:
– Не переживай, у меня на родине даже Новый год празднуют два раза. Один – традиционно, а второй – чтобы окончательно встретить. Старый Новый год называется.
Зря сказала. Клыкастик окончательно погрузился в самое устойчивое из состояний любой системы – он попросту завис. Зато толпа не дремала, налегая на нас все сильнее, и в какой-то миг я оказалась вытолкнута за ограждение, прямо перед несущимися во весь опор ослами.
Уклонившись каким-то чудом от первого длинноухого скакуна, у меня были все шансы повстречаться лоб в лоб со вторым. Уйти вбок не получалось по банальнейшей причине: и справа и слева точно так же таранами мчались упрямые рысаки предгорий.
Я инстинктивно подняла ногу в тот самый момент, когда осел оказался прямо передо мной. Его морда, наклоненная к земле, очутилась под моей кроссовкой, а я продолжила взбираться по шее ошалевшего от такой наглости животного. Увы, холка ишака на поверку была гораздо коварнее любого натянутого каната. Разъехавшиеся в стороны ноги заскользили вниз.
В результате я оседлала упрямую скотину задом наперед. Непарнокопытный же, испытав истинный шок, решил, что галоп – слишком несолидная скорость для выражения пережитых его тонкой душевной организацией волнений. Взбрыкнув задом, он понесся, обгоняя всех и вся.
Наездник, выпустивший поводья еще в момент моего эпохального восхождения на его транспортное средство, стесненный фасоном маскарадного костюма, а самое главное – увидевший перед собой безумную, всклокоченную девицу в шапке из пожарной пены, за которой, словно шлейф парадной мантии, волочились крики полиции «вон она!», «задержать!» и звуки свистка, решил выбыть из гонок во всех смыслах этого слова – попросту выпав из седла. Я же, в своем нынешнем положении, могла видеть все, что оставила позади, зато грядущий путь был загадкой. Не мудрствуя лукаво, отважилась подсмотреть, куда же так упрямо стремится мое транспортное средство, и оглянулась через плечо. Зря. Впереди маячил Т-образный перекресток. И если один из его рукавов предполагал ослиную трассу, то противоположный был забит зрителями. Ишака же смущали оба варианта, поскольку скорости упрямец не сбавлял, вознамерившись осчастливить своим появлением фойе высотки, что значилось прямо по курсу. Судя по всему, это было здание местного бизнес-центра, одетого в парадный фрак из стекла и бетона.
Когда я, сглотнув, повернулась обратно, то взору предстали несущиеся на меня ослы со всадниками. Только лидировал почему-то в этом марафоне… Пауль, бегущий на своих двоих столь резво, что обогнал остальных четвероногих участников гонки.
Я замотала головой, силясь прогнать наважденье, но в этот самый момент мой упертый транспорт завершил свою эскападу по брусчатке и, ничтоже сумняшеся, резво влетел в стеклянный холл. Надо ли говорить, что с его пути спешили ретироваться представительные синьоры, а синьориты спешно стучали каблучками, истерично крича, словно это был не осел, а Т-34, взявший курс на Берлин.
Длинноухий же, ощутив, что его никто не понукает и не дергает удила, не иначе как решил, что пора бы взять у судьбы реванш.
Я, судорожно вцепившаяся в луку седла, с вывернутой шеей наблюдала, как непарнокопытный строптивец устремился к лифту.
Нет, у осла не было тяги к небесам, и он не желал испытать прелести клаустрофобии в кабине. Причина была ароматно пахнущей, яркой, свежей и соблазнительной: букет цветов, столь пышный, что закрывал державшего его курьера.
В голове успела лишь мелькнуть мысль о том, что этого ушастого засранца не кормили со вчерашнего вечера, поскольку, проигнорировав все мои понукания, он устремился именно к посыльному, а вернее, к его яркой и сочной ноше.
Осел, а с ним довеском и я, влетели в лифт, заставив обитателей подъемного механизма прижаться к задней стенке. Ишак, затормозив столь же резво, как и до этого ускорившись, едва не скинул меня со своей шеи. Удалось все же удержаться, правда, чертыхаясь и судорожно цепляясь за столь норовистый транспорт руками и ногами. Пока я приходила в себя, наглая ослиная морда принялась уничтожать букет со скоростью оголодавшей стаи саранчи, не оставляя не только толстых стеблей, но и декоративных пластиковых бабочек.
Влетевший следом на нами Пауль, то ли не сумевший затормозить, то ли воспользовавшийся ситуацией по полной, не удержал равновесия и столкнулся с одной из пассажирок. К слову, это была самая миленькая из всех синьорин в этом лифте. Прижавшись к груди девушки, этот ловелас не упустил шанса полапать прелести под предлогом «восстановления равновесия».
Курьер, изображавший все это время лист осины на ветру, громко икнул, заставив обратить на себя внимание. Парнишка (а обглоданный в некоторых местах уже до основания букет позволил увидеть-таки лицо доставщика) стоял ближе всех к панели, на которой высвечивалась нумерация этажей. Поэтому я обратилась именно к нему, стараясь говорить как можно более непринужденно:
– Нам на последний, пожалуйста.
Паренек на автомате нажал на названный этаж, и створки лифта поползли навстречу друг другу. Как раз вовремя поползли, поскольку вслед за ослами, оказавшимися на поверку дюже стадными животными, ринувшимися в фойе вслед за первопроходцем, в здание влетели полицейские.
– Как ты здесь оказался? – задала я самый идиотский из всех возможных вопросов вампиру.
– Так же, как и ты… я думал, что это такой способ скрыться от преследования… – протянул блондинчик озадаченно. – Вот я и повторил твой, помчался за тобой.
Я застонала, сползая с осла.
Лифт же бесстрастно начал свой неторопливый путь наверх. Отстраненно отметила, что у нас с Паулем времени всего ничего, а посему, едва кабина открылась, пулей вылетела из подъемника, ухватив блондинчика за локоть, и нажала на кнопку первого этажа. Конечно, сомневалась, что бравые блюстители порядка будут сидеть сложа руки и скрестив ноги. Скорее всего, устроят лестничный забег, но для того кто останется внизу встречать блудную кабину, предстанет интересное зрелище: флегматично подергивающий куцым хвостом ослиный зад и белый прыщавый курьер с пустой корзиной в руках.
Мы же с вампиром помчались по безлюдному коридору двумя привидениями – бесшумными и никем не замеченными.
Неприметная дверь работников совка и веника, ныне гордо именуемых клининг-специалистами, располагалась в самом конце. Маленькая и неприступная, она вызывала стойкую ассоциацию со старой девой, попавшей вместо воскресной проповеди в центр разудалой и дружной групповушки.
– Сможешь открыть? – обратилась к спутнику и пояснила: – Мне магией пользоваться нельзя, как ты мог заметить.
Блондинчик на, казалось бы, простую просьбу для магически одаренного существа смутился и уточнил:
– А если не магией?
Я лишь махнула рукой, и в этот же миг раздался треск. Пауль повел себя совершенно не как опытный соблазнитель, пытающийся добраться до потаенных секретов нежными прикосновениями, а как варвар-завоеватель, что лихим ударом топора оглушает понравившуюся особь женского пола, нимало не интересуясь, расположена ли избранница к нему. Вампирюга просто выломал дверь.
Втиснувшись в маленькое помещение, я тут узрела несколько униформ и тележек, нагруженных уборочным инвентарем. Пока мы облачались в серые одежды, любопытство все нарастало, и я решила уточнить у клыкастика:
– А почему заклинанием не воспользовался?
Пауль вздохнул и, обернувшись, ответил:
– Понимаешь… магия вампиров – она весьма специфична. Мы можем воздействовать на чувства, эмоции, сознание, но в остальном… даже самые простые бытовые заклинания первого порядка нам недоступны.
Да уж, два недомага – это про нас с блондинчиком. Одна не может применить свою магию – сразу засекут, второй только и способен, что строить глазки.
Закончив с камуфляжем, мы вооружились пылесосом и каталкой со щетками-швабрами и, как два дозорных, покинули убежище, аккуратно приставив дверь на место. К слову, если ее не пытаться открыть, выглядела она так, словно Пауль над ней и не надругался.
То ли мы старательно вжились в роль, то ли число этажей и полицейских не совпадало, но мы с Паулем так никого из преследователей не встретили за те полдня, что изображали мастеров чистоты. Выбрались из злополучного здания уже ближе к вечеру, уставшие, успевшие обсудить с вампирчиком и нравы клыкастой общины, и его экзотикофилию, приносящую не меньше неприятностей, чем инквизиторский кагал по мою душу, и даже разобрать по косточкам истинную, а не приукрашенную и замазанную историками генеалогию рода Медичи. Касательно последней у меня возникло несколько вопросов, но прояснить их мог, увы, лишь сам Козимо, отправивший своего родича на костер. Как бы мне ни хотелось разобраться со всем как можно скорее, но организм требовал своего, низменного и насущного: отдыха и еды. Причем если утром меня рвало, то сейчас я жаждала крови. Свежий томатный сок, в меру соленый и приятно-холодный, служил хоть и неравноценной, но все же альтернативой, а горячая отбивная и вовсе будоражила как воображение, так и аппетит.
Пауль, расположившийся вместе со мной за столиком кафешки, с энтузиазмом поглощал картошку фри и стейк. Эспрессо перед ним ждал своего часа, дразня ароматом.
Новенькая футболка с провокационной надписью на английском «Хочешь меня? Если да, то улыбнись» и кроссовки вкупе с джинсами, прихватизированными из хостела, сделали Пауля совершенно неотличимым от праздной толпы. Надо ли говорить, что хозяйкой одной из лавок обновки были отданы вампирчику абсолютно добровольно и с широкой улыбкой.
Когда к нам подошла официантка в пятый раз поинтересоваться, не желает ли синьор что-нибудь еще, по ее рассеянной улыбке и затуманенному взгляду я поняла: из кафе мы также уйдем с заверениями, что ни единого евро от столь очаровательного юноши не нужно. Я же в сознании очарованных вампирьим обаянием дам была аналогом барсетки, которая вроде и есть, но ее наличие можно и нужно игнорировать.
С одной стороны, было совестно: правило «за все надо платить» никто не отменял. Я понимала, что, если за ужин рассчитаемся не мы, его стоимость вычтут из чаевых той, что нас обслуживала, но, увы, организм голодать не желал, шантажируя обмороком. Посему решила, что философия незабвенной О’Хара: «Убью, украду, солгу, но голодать не буду» – как раз мой случай. Вот только совесть с классикой была не согласна. Впрочем, ее плач становился все тише, по мере того как желудок наполнялся. Незабвенный орган пищеварения просто придавил ее своим весом.
После сытного то ли завтрака (судя по очередности), то ли ужина (по времени) захотелось еще и поспать, но я трезво оценила, что второй раз побудку в стиле «Пауль и экзотика» я не переживу. Посему, выбравшись на окраину города, приступила к тому, что хотела сделать еще в катакомбах: перенестись в пресловутый 1584 год. По уточненным у Пауля данным, лучше всего было появиться в указанном году 30 сентября в Риме.
Чертя пентаграмму переноса, поймала себя на мысли, что впервые с начала этой злополучной истории могу спокойно провести расчеты и задать вектор силы, не полагаясь на авось. Кто бы знал, к чему приведет этакая швейцарская точность.

Глава седьмая
Швейцарская точность

Рим, 1584 г. 

Временна́я воронка, в которую я начала вливать свои силы, извивалась подобно змее, образуя огромный крутящийся столб энергии. Эмоции переполняли, а память услужливо подбрасывала воспоминания, которые ударной волной проходили по телу. Боль, что разрывает душу, и радость, окрыляющая, возносящая до небес: признание Лима и лицо обезумевшего Распределителя, осторожное «можно?» из уст любимого и его руки, касающиеся моего живота, взгляд мужа во время нашей последней встречи и требовательное «обещай!».
Сейчас, осознанно балансируя на грани между столь противоречивыми чувствами, как ярость и спокойствие, я подчиняла свой дар, управляя им.
– Семь, – начала отсчет вслух, заставив Пауля, стоящего рядом, нервно вздрогнуть и прижаться еще сильнее, хотя площадь пентаграммы переноса и так вынуждала нас стоять впритирку.
– Это ты к чему? – сглотнув, уточнил вампирюга.
– К тому, как скоро появятся инквизиторы, почувствовав всплеск моей магии, – решила успокоить спутника и добавила: – Шесть.
Еще мгновение.
– Пять.
Пауль стиснул меня с такой силой, что я ощутила себя жмыхом после пресса.
– Четыре.
Сквозь лепестки огненного ветра, что окружали нас, я увидела открывающийся портал: законники работали быстро. Однако, прежде чем первый инквизитор появился из телепорта, края воронки схлопнулись над нашими головами, и мы окунулись в обжигающую боль временно́го переноса.
Еще никогда мне не доводилось совершать столь дальние прыжки. Ощущение, что мы с Паулем падаем с огромной высоты, все усиливалось, пламя, казалось, выжигало изнутри, струясь по венам. Воздуха не хватало.
Еще немного – и у меня банально не хватит сил выплыть на поверхность из этого палящего океана боли.
Все закончилось резко. Блондинчик, выполнивший роль соломки, на которую столь любят сетовать фанаты сослагательного наклонения, сдавленно охнул. Я же оказалась на вампиристом матрасе в позе «спасаемся от волны атомного взрыва»: лицом вниз, тело – прямая планка и даже мысочки вытянуты.
Некстати вспомнились слова из лекции военрука, который отвечал за готовность студиозусов к труду и обороне, заставляя нас падать именно таким образом при его окрике «ложись!». Дядька, бывший военный, а ныне любитель пампушек и борщей, обладатель сонма внуков, отличался специфическим чувством юмора. Чего только стоило его: «Вы – гражданские. Поэтому если оказались в зоне радиоактивного поражения, то немедленно накройтесь простыней и ползите. Лучше всего сразу на кладбище». На робкое студенческое: «А что в этом случае делают военные?» – преподаватель, не задумываясь, ответил: «Превращаются в радиоактивную пыль, с ветром поднимаются в верхние слои атмосферы и десантируются на головы обескураженных противников».
Поностальгировать подольше не дала пресловутая пыль, правда, не та самая, упомянутая военруком, а без бета-частиц. Она партизаном пробралась в гортань уже при первом вдохе, заставив надсадно закашлять.
Скатилась с блондинчика, который в этот момент по стонам мог переплюнуть любую бабку-симулянтку, что ежедневно вызывает бригаду «скорой», дабы не скучать в компании котов в однушке где-нибудь в Бирюлеве. Попыталась подняться и осмотреться. Безлунная ночь, что накинула черную шаль окрест, скрыв в причудливых тенях свои тайны, у романтичных барышень вызвала бы ассоциации со свиданием, в крайней случае – с похищением из-под венца. Увы, я была практичной, ибо в моем случае на ум приходили не рандеву, полные страсти и вздохов, а переломы. Закрытые, открытые и в различных комбинациях. Ибо такая темень была точно охарактеризована как уровень освещенности в анальном отверстии представителя негроидной расы – при оной гораздо легче навернуться, сломав шею, чем дойти до возлюбленной.
Спустя какое-то время глаза все же привыкли к чернильной мгле, и я смогла различить силуэты. Судя по всему, мы находились на стройке. Или на очень аккуратном разрушении, которое сродни тихому растаскиванию. Во всяком случае, груды камней, половина стены, руины, лопаты и нечто, напоминавшее ванну, наводили на мысли о возведении зданий.
Когда вампир выпрямился, правда, при этом приложившись макушкой о какую-то балку и озвучив все, что он по этому поводу думает, то завертел головой не хуже совы.
– Узнаешь местность? Где мы? – спросила почти безнадежно: темень не располагала к рекогносцировке.
– Точно сказать не могу, но, похоже, что мы все же в Риме… – задумчиво протянул Пауль, а потом ткнул пальцем куда-то: – Вон, видишь, Капитолийский холм и Колизей.
Признаться, по правде, я не видела ничего, о чем и сообщила спутнику. Темное на темном – не более. Разве можно в этих бесформенных тенях что-то опознать? Как выяснилось далее, особенности вампирьей физиологии это позволяли: днем глаза клыкастика были такими же, как у человека, но в темноте способность зрачка расширяться оказалась в несколько раз больше, чем у скромного homo sapiens. Правда, выглядело это жутковато: белка не видно, лишь тонкая радужка, и огромный, словно у рыбы, зрачок. Увидь такое диво окулист, диагноз был бы однозначным: передозировка мидриатика, который атрофирует мышцы и позволяет рассмотреть глазное дно.
Еще раз глянула на этого двуногого филина, что с интересом взирал на округу, и попросила:
– Может, раз из нас двоих ты все же видишь, побудешь поводырем? А то я боюсь, что, пока выберусь отсюда, что-нибудь себе точно вывихну или сломаю.
Пауль лишь помотал головой, что означало скорее «нет», чем «да», но за руку все же взял. Правда, прошли мы недолго. Я вроде бы наступала след в след, но все же умудрилась каким-то образом едва не сорваться в яму. Причем края ее были ровными и даже кое-где отделанными… мелкой плиткой.
Блондинчик, заинтересовавшийся этой особенностью местного «котлована», сначала присел, а потом и вовсе чуть ли не носом закопался в край, с которого я едва не сверзлась. Спустя мгновения томительного ожидания он выпрямился и с довольным видом сообщил:
– Теперь я точно знаю, где мы находимся. И даже примерно когда.
– Ну, не томи!
– Это Палаццо Паллавичини-Роспильози – дворец на Квиринальском холме. Его, судя по всему, именно сейчас строят для семейства Боргезе. Он примечателен тем, что зодчие, решив сэкономить, возвели его на месте руин терм Константина, которые являются частью фундамента главного здания.
Я лишь хмыкнула: прорабы и архитекторы были хитрецами во все времена. Нет чтобы заложить новый фундамент. Посчитали: то, что простояло больше полутора тысяч лет, выдержит и новые стены. Интересно, а в смету заказчика они внесли этот «фактор экономии» или выставили счет, словно все создавалось с нуля?
Мысли, роившиеся в голове, были до неприличия прагматичны и низменны, но именно они, такие мелкие и суетные, не позволяли сойти с ума и впасть в истерику от всего пережитого.
Пауль, задумчиво чесавший затылок, не подозревал о меркантильности моих умозаключений:
– А вот насчет времени… дворец строили долго, если не ошибаюсь, с конца шестнадцатого века по начало восемнадцатого… но, судя по всему, мы попали как раз на начало возведения…
Его слова были для меня лучшей из песен: значит, все же не ошиблась с расчетами, и нас вынесло в треклятый 1584-й. Во всяком случае, искренне хотелось на это надеяться.
Рассвет мы с Паулем встретили на одной из мостовых. Под утро начал накрапывать дождь, заставляя то и дело зябко пожимать плечами. Серое небо, серые дома еще не проснувшегося города. Узкие улицы, в которых тоннельным эхом отражались звуки: далекий лай собаки, скрип телеги и недовольное «но, пошла!», храп забулдыги, прикорнувшего рядом с канавой. Все невзрачное и единое в своем облике. И лишь мы, как гроздья красной рябины на первом снегу, видны издалека любой голодной птице, нечаянному прохожему.
Эту мысль я и озвучила вампиру, которого наш вид, кажется, ничуть не смущал. Напарник призадумался, и в этот самый момент за нашими спинами послышался мерный звон подков. Обернулась. Всадник, ехавший неспешно, был в плаще. Капюшон, надвинутый на лицо, руки в перчатках – ему была нипочем утренняя морось.
Синьор мерно покачивался, но, заметив нас, выпрямился и что-то процедил сквозь зубы, сплюнув. Я же улыбнулась ему как родному. Гулять так гулять, грабить так грабить.
Мы понимающе переглянулись с блондинчиком и, не сговариваясь, двинулись навстречу синьору. Тот, заподозрив неладное, потянулся к эфесу и ударил пятками по бокам лошади. А дальше произошло странное: пегая, вместо того чтобы ускориться, наоборот, встала как вкопанная и начала косить кокетливым глазом на вампира. А потом и вовсе застригла ушами и по ее телу прошла мелкая дрожь. Игривое ржание никак нельзя было принять за испуг животины…
Когда до меня дошло, что Пауль охмурил лошадь, а не всадника, я не смогла сдержаться:
– Ты что творишь? – прошипела сквозь зубы.
– Ее очаровать было проще, чем этого хрыча, на котором защитные амулеты… – протянул Пауль.
Последнее стало для меня неприятным известием. Похоже, перед нами был если не маг, то тот, кто был явно знаком с чародейством. Увы, мои познания в магической сфере были скудны, да и чаровать лишний раз опасалась – а вдруг местный колдовской патруль среагирует как должно? Пока размышляла, руки сами потянулись к «амулету», что мирно почивал за поясом джинсов.
Впрочем, достать его я не успела. Брошенное со злостью: «С дороги, упырь!» – сорвалось с губ незнакомца раньше, как и заклинание с его пальцев, полетевшее в Пауля.
Зря я недооценила талант обольщения вампирчика. Охмурить лошадь оказалось лучшей из идей блондина, ибо пегая, почуяв, что всадник пытается навредить объекту ее симпатии, взбрыкнула задом, да так, что синьор на манер пушечного ядра на бреющем полете пролетел добрый пяток саженей. Заклинание, получив свободу и не обретя точного вектора, свечкой ушло вверх, уколов брюхатую тучу.
К слову, последняя больше напоминала раздутый бурдюк, наполненный водой, чем плотный туман в небесных сферах, коим по сути и являлась. Ее потревоженное нутро недовольно забурчало, переваривая магический хук, а потом в отместку выплюнуло на нас ливень.
Недолетчик, сраженный коварством своей клячи, едва успел принять вертикальное положение, как на его голову сначала обрушился ушат воды, а затем и мы с Паулем: мокрые, злые и столь же коварные, как и обиженная туча.
Вы когда-нибудь видели, с какой скоростью переодевают манекенщиц на показе? Нет? Я тоже, но подозреваю, что мы с клыкастиком ничуть не уступали в этом умении профессиональным костюмерам. Подлетев с обеих сторон к опешившему синьору и подхватив его под белы рученьки, споро начали стягивать плащ и верхнюю одежду. Причем действовали в лучших традициях изголодавшихся в долгом странствии моряков, дорвавшихся до женского тела, отринув прелюдии вроде банальных вопросов: «Кошелек или жизнь?», «Снимай одежду, если хочешь уцелеть!» и тому подобных глупостей.
Мы дергали мага из стороны в сторону на манер тряпичной куклы, так что бедному контуженному оставалось лишь очумело вертеть головой. Сосредоточиться на том, чтобы кастовать заклинание, ограбляемому тоже не удавалось – Пауль был начеку.
Спустя буквально десяток секунд я завернулась в плащ, а клыкастик перекинул перевязь с клинком через плечо, поверх экспроприированного камзола.
Руки колдуна, которому не посчастливилось повстречаться с нами, были стянуты лоскутами от футболки Пауля. Причем, как издевка судьбы, край надписи «Улыбнись!», обтягивая запястья, читался без проблем.
Пегая, тихонько цокая, подошла к объекту своего обожания и ткнулась ему мордой в плечо. Видя, что даже лошадь оказалась в стане предателей, поверженный зло процедил:
– Хладноребрый выродок! Тебя, живодера, все равно прикончат. Не я, так мои братья по вере!!!
Я с недоумением воззрилась на ненормального. О чем это он? И решила уточнить у спутника, что является причиной столь ярых, почти партийных лозунгов.
Пауль почесал затылок, а затем бесцеремонно взял связанного за подбородок и начал вертеть его голову из стороны в сторону. Потом и вовсе резко заставил пленника опустить лицо вниз так, что нашему взору предстала татуировка в основании шеи, скрытая от лишних глаз за длинными волосами.
Сальные, неровно обрезанные пряди намокли, и вампир отвел их рукой, высвобождая нательный рисунок: уроборос – змея, пожирающая свой хвост.
– А вот и ответ, – с плохо скрываемой злостью протянул блондинчик. Правда, его реплика вызвала у меня еще больше вопросов.
– Поясни.
– Перед нами один из сынов тайного ордена эуминов – братства, благословленного священной папской волей на борьбу с порождениями дьявола.
Я ошалело помотала головой, совершенно запутавшись.
– А мне казалось, что церковная власть идет параллельной дорожкой с миром магии… – протянула, уставившись на эумина. Последний, к слову, хранил гордое и презрительное молчание. – И тогда как он пользовался магией?
Пауль печально вздохнул, вместо ответа на мой вопрос наклонился и треснул нашего невольного слушателя ребром ладони по затылку, отчего недотамплиер обмяк.
– Помоги мне оттащить его в подворотню, – пропыхтел блондинчик, подхватив жертву вампирского произвола под мышки.
Мне не оставалось ничего другого, как взяться за щиколотки (сапоги борца с тьмой ныне красовались на его несостоявшемся упыристом трофее) и поволочь связанного за ближайший угол.
Лошадь, ревниво пофыркивая, не отходила от нас ни на шаг.
После того как главная улика (он же пострадавший и вещественное доказательство произвола пришельцев из будущего в одном лице) была надежно спрятана меж мусорных куч, Пауль соизволил ответить мне на животрепещущие вопросы, которыми я его доставала, аки оса кружением над чаном с медовухой.
Как выяснилось из рассказа вампирюги, сосуществование миров обыденного и магического было не всегда мирным и нейтральным. Да и могли ли так тесно находящиеся рядом колдуны и простые смертные ни разу за несколько тысяч лет не пересечься? Но время выстраивало стену из законов и запретов. А меж тем каждый из миров развивался: одни изобретали доменные печи и песочные часы, перекраивали лоскутные карты удельных европейских княжеств; другие совершенствовали чары, признавали разумность разных рас, наделяя их равными правами. Последнее, как выяснилось, про предков Пауля.
Оказалось, что в эпоху Средневековья вампиров считали лишь условно разумными, впрочем, как и оборотней. Чародеи в открытую их не истребляли – все же магические существа, но и людей, фанатично на них охотящихся, оставляли без должного внимания. И вот нашелся среди колдунов один умник – то ли борец за чистоту дара, то ли просто нацист от магии – и создал человеческий орден. Отобрав из семей простых смертных детей с даром (а такие рождались, хоть и редко), он воспитал их при монастыре, внушив, что способности отроков к колдовству – это Божий дар.
А потом руками этих взрощенных чад истреблял тех, кого считал недостойными существами. Видимо, вампиры сильно ему тогда не угодили, поскольку эумины – маги по сути, но считающие себя дланью Божьей на земле, – усиленно охотились именно за клыкастиками.
А поскольку цикл воспроизведения у детей ночи оказался в несколько раз длиннее, чем у людей, да еще с учетом, что девочка рождалась в одном случае из пяти… В общем, причина редкой встречаемости кровопийц среди магического народонаселения стала ясна.
Вампирий геноцид руками людей сошел на нет лишь в эпоху Возрождения, когда, собственно, маг-фанатик, создавший братство эуминов преставился, а после его кончины и вскрылась вся подноготная священного людского братства.
Рассказ Пауля, пока мы по хитросплетениям улиц пробирались к центральной площади, прервали надсадный хрип горна и крик глашатая, разносившийся среди пустых улиц не хуже морового поветрия.
– Досточтимые жители Рима! – вещал голос луженой глотки. – Сегодня в полдень состоится казнь еретика и отступника, дьяволопоклонника, предавшего заветы священной церкви! Этот с виду агнец и сын благороднейшего из флорентийских родов продал свою душу чернокнижникам. Но от священного папского суда не скрыться! Спешите! Спешите на казнь Марио Сарло-Медичи!
«Прямо как на распродажу зазывает», – мелькнуло неприятно царапнувшее сравнение. Мысли же клыкастика шли в другом направлении, поскольку он озвучил совершенно иное:
– Если казнь сегодня, значит, одним эумином дело не обойдется. На зрелище стекутся как досточтимые маги, так и борцы с нечистью: и тем, и другим интересно глянуть на столь дивное развлечение, – сказано это было с таким презрением, что у меня отлегло от сердца: один раз столкнувшись с мировоззрением обывателей прошлых эпох, поняла, что ценности моего времени зачастую не в почете, в то время как то, что, на мой взгляд, варварство, – для наших предков норма жизни и развлечение.
Те же казни или гладиаторские бои, где проигравший должен умереть. Для меня, будущего врача, не единожды лицезревшего, а то и препарировавшего трупы в анатомичке, смерть, приправленная болью и агонией на потеху толпе казалась отвратительным и мерзким зрелищем. А вот для жителей Рима, едва только выпутавшегося из Средневековья, вести глашатая оказались интересны и приятны. Открывались ставни, головы – лысые, в ночных колпаках, чепцах или просто растрепанные и непокрытые, высовывались как можно дальше, дабы лучше расслышать слова крикуна новостей. Их даже не пугал ливень.
Мы с Паулем делили одну лошадь на двоих. Данным обстоятельством больше всего было недовольно пегое транспортное средство, которое периодически норовило меня укусить. Клыкастик сидел сзади, старательно пряча лицо за капюшоном моего плаща, а посему, когда я неожиданно обернулась резко склонил голову еще ниже.
Однако выражение лица спутника от меня не ускользнуло: отвращение и презрение к любопытствующим обывателям священного города.
– Тоже не считаешь еретический костер забавой? – решила все же уточнить.
– Нет. Это такой же откуп стоящих у власти от безликой толпы, как и представления лицедеев. Только еще с эффектом устрашения. Чтобы смерды развлекались и в то же время знали: так будет со всеми, кто пойдет против власти. В данном случае папской. А уж когда на эшафот ведут кого-то из знати… для простолюдинов это двойное удовольствие: плюнуть и кинуть камень в того, кто вчера был выше тебя. – Пауль выдохнул, а потом добавил: – К тому же все это мерзко, грязно и грубо. Если уж Козимо хотел устранить соперника своего сына, мог бы использовать яд или проклятье – намного тоньше и изящнее.
От последних слов вампира я слегка опешила. Как оказалось, клыкастик не против убийства, он против показного насилия. Хотя чего я хочу от выходца галантного века, в котором казни были не столь часты, зато интриги, отравления и убийцы из подворотни – в чести и почете. Век кует нравы. От этого никуда не деться.
Пока же город просыпался. Неспешно. Ворчливо. Избирательно. Сначала оживали рабочие кварталы, оповещая о себе скрипом колес, запахом свежего хлеба, руганью. Где-то в отдалении захлопали крылья, послышался возмущенный гусиный гогот, аккомпанировало ему недовольное лошадиное ржание.
Богатые кварталы пребывали пока в ленивой неге. Нет, и здесь сновали слуги, за оградами мелькали чепцы и подолы служанок, но не было рабочей суеты, бурления жизни.
Мы как раз выехали к пересечению трех улиц, когда дождь начал стихать, и ручьи, больше напоминавшие селевые потоки в миниатюре, уже не пугали бурлением и яростью. Чувство дежавю накрыло лавиной.
Фонтан. Три струи и три чаши. Но знакомый тритон, казалось, и сейчас ехидно мне подмигивал. Именно в нем я нашла послание, пытаясь выудить тот злополучный евро. Мозаика сложилась.
Не говоря ни слова, натянула поводья, заставив лошадь остановиться, и неуклюже сползла с седла. Пауль проводил меня недоуменным взглядом, когда я, спешившись, пошла к фонтану. Желания окончательно вымочить кроссовки да и низ джинсов не было, поэтому пришлось разуться и на манер бабки, полющей грядки, подоткнуть полы плаща за пояс. Не знаю, что обо мне подумал мой спутник, но вот лошадь заржала едко и заразительно, так, что окрестные клячи ее дружно поддержали.
После этого демарша я начала подозревать не просто зачатки разума в этой парнокопытной бестии, а даже избыток интеллекта по сравнению с некоторыми двуногими. С такими невеселыми думами я и промаршировала по днищу одной из чаш. Вода была холодная, ноги враз занемели, но я тянулась к тритону с упорством ослика, лелеющего надежду добраться до вожделенной морковки.
Обшарив всю тритонью пасть (думаю, если бы скульптор был более ярым реалистом и решил воплотить в камне и внутреннюю анатомию тритона, то я со своей решимостью докопалась бы и до клоаки), убедилась, что никаких посланий нет.
Обернувшись к Паулю, наблюдавшему всю сцену зондирования и эндогенного пальпирования каменной рептилии, я с оптимизмом поинтересовалась:
– Не знаешь, где здесь можно разжиться бумагой, пером, чернилами и воском?
Заботливое, как на приеме у психолога, и многообещающее, как на свидании с психиатром: «С тобой все в порядке?» – было мне ответом. Пришлось заверить:
– Нет. Я промокла, продрогла, жутко злая, беременная, хочу есть, спать, и мне нужно спасти одного придурка, умудрившегося вляпаться в еретический костер, чтобы вытащить мужа из застенка! – Не знаю, был ли это сарказм, цинизм или истерика. Одно точно – оно являлось естественной защитой моей психики против подлых выкрутасов фортуны.
Правда, второй защитный механизм – слезно-крикливо-разгромительный – отчего-то не сработал. Это заставило задуматься: а не присутствует ли в моем ДНК игрек-хромосома? Ибо на лекциях в вузе мы как-то разбирали половые особенности преодоления стресса и причины продолжительности жизни мужчин и женщин. Так вот, по мнению преподавателя Рената Шалвовича – старичка с козлиной бородкой и куцым, напрочь седым хвостиком волос на затылке, – причина того, что старушек почтенного возраста на подъездной лавочке больше, чем дедушек, банальна и проста, как дважды два. Женщина снимает стресс как: пошла к подружке, выпили чайку, обсудили, какое сволочное начальство, какие мужики непонимающие пошли, чад, таскающих из школы двояки, и целлюлит, вцепившийся в бедра бульдожьей хваткой, – получился этакий двусторонний психотерапевтический сеанс, на котором и поплакали, и посмеялись. А потом заполировали нервный стресс шопингом или походом в парикмахерскую. А то и набегом на сауну фитнес-клуба.
А мужики? Им же с детства внушали: больно – не плачь. Ты же мужчина. Проблемы – не жалуйся, ты же не баба. Жене о конфликтах на работе слушать неинтересно. Вот и снимают стресс многие за кружечкой кто пивка, иной за сигареткой тянется, а кто и напитки покрепче предпочитает. Редкий мужик спортом начнет заниматься, чтобы избыток адреналина выпустить. Вот и получается, что продолжительность жизни сильного пола гораздо меньше из-за того, что просто пар мужчины спускать не умеют правильно. Не выслушивают их дома. А ведь любому человеку выговориться бывает нужно.
Хотя, судя по возрасту нашего преподавателя (а было дедуле за восемьдесят с гаком), на его здоровье «недовысказанность» никак не отражалась. Шалвовича в обязательном порядке слушали и студенты на лекциях, и коллеги на симпозиумах, и, подозреваю, домашние. Ибо своим интеллектом наш препод мог раздавить не только скорбную поросль студенческих знаний, но и забить гвоздь.
Однако, помимо тяги поговорить, у преподавателя была еще одна особенность: не любил он ставить зачеты с первого раза. За что был жутко ненавидим всеми студентами.
Видимо, от нахлынувших некстати воспоминаний мое лицо перекосило еще сильнее, ибо Пауль поспешил заверить: бумагу найдем, из-под земли выкопаем, а на чернила он даже собственную кровь готов пустить и церковным воском послание запечатать, лишь бы я не смотрела на него так, словно желаю сию минуту освежевать.
Ну раз уж мне вампира удалось заставить поволноваться… Закрыла глаза и постаралась успокоиться. Как оказалось, подумать было легче, чем сделать. Ни вдохи-выдохи, ни счет, ни гребаное самовнушение «я спокойна, я – морской прибой, я – снежная равнина» не помогли. Открыв глаза, поняла – мне все так же хочется кого-то убить. Причем с особой жестокостью.
Пауль, глядя на мои потуги, заключил:
– Лучше тебе спрятать лицо под капюшон. – В этот момент как раз на площади показалась повозка, и спутник, втянув меня в седло, добавил: – А мне не помешала бы шляпа.
По мне, так в конспирации блондинчика не было необходимости, пока он не начинал говорить, а тем паче широко улыбаться. Человек как человек. Ну да эумин же узнал его как-то. Видно, чего-то я в облике этого любителя экзотики упустила.
– Шляпа так шляпа, – согласилась я.
Как ни странно, но писчие принадлежности и иже с ними нашли быстро – ростовщик за пару монет, экспроприированных у несчетного борца с нечистью, согласился уступить мне целый лист ноздреватой бумаги. Во временное пользование также были выданы и чернильница с пером, и песок, который наши предки использовали вместо промокашки. Помимо этого ростовщик поставил передо мной свечу, теплившуюся на последнем издыхании, и воск с тиглем.
Эпистолярный стиль никогда не был моим коньком, поэтому послание получилось коротким – всего в одну строчку:

«Ищи в 1584 г. Козимо Медичи казнит своего племянника Марио, который может стать новым Распределителем». 

После того как чернила подсохли, стряхнула с бумаги лишний песок и, аккуратно оторвав полоску, скатала ее в трубочку, а после залила воском. Вертя в руках послание, подумала: что-то я все же забыла? Почему я обратила внимание на невзрачный шарик, пролежавший в фонтане несколько столетий? Ответ пришел сразу же, как задала себе этот вопрос, – брачная сережка. Сняв украшение, подаренное Лимом, с цепочки (носить его открыто я все же опасалась, поэтому сережка примкнула к грозди амулетов, что болтались у меня на шее, скрытые под одеждой), аккуратно присоединила его к посланию.
Теперь все. Осталось положить свою записку в «почтовый ящик».
Пока я была занята писательскими изысканиями, Пауль успел где-то разжиться широкополой шляпой цвета маминой радости (она же – детская неожиданность). Зато головной убор скрывал большую часть лица клыкастика, чем мой спутник был несказанно доволен.
– А говорят, что шляпы любят лысых… – не смогла удержаться от ехидцы, когда Пауль в очередной раз судорожно вцепился в свое приобретение, едва только подул легкий ветерок.
Вампир на мой выпад не ответил, лишь пообещал, что отберет мой плащ, скрывавший отнюдь не наряд эпохи Возрождения, а презренные джинсы и рубашку. Пришлось прикусить язык.
Обратно мы уже ехали по довольно оживленным улицам. То тут, то там сновали разносчики и подмастерья, благообразные синьоры в чепцах гусиным шагом, вперевалочку, шли с корзинами в сторону рынка, водоносы спешили в дома, к которым не были проведены желоба с проточной водой, а ушлые торговцы дровами спешили распродать свой нехитрый товар побыстрее, пока хозяйки разжигают печи.
Появились и первые лоточники со своим скарбом: плетеным, глиняным, а кто и со снедью. Желудок предательски заурчал при виде копченой и вяленой рыбки, миндаля, сосновых орешков, сушеных фруктов. Запах фокаччи, еще дышащей нутряным жаром печи, и вовсе сводил с ума.
До этого момента я думала, что голод – это когда желудок завязывается узлом, когда в парах чужого перегара можно уловить запах закуски, когда тебе мил даже холодец, яростно ненавидимый в обычное время. Сейчас же я поняла, что мой аппетит обострился настолько, что им можно было убить. Хотелось еды. Любой. Эта мысль вытеснила все остальные из моей головы.
– У нас еще остались деньги? – вопрос, обращенный к вампиру, застал того врасплох.
– Несколько серебряных монет и россыпь медных, – ответил клыкастик нехотя.
Я так и не поняла: то ли ему не люб металл, то ли банально не жаждал расставаться с наличностью, к которой прикипел душой.
– Купи покушать… – провыла столь же жалобно, как вурдалак, месяц державший пищевой целибат.
Пауль счел, что пара монет не стоит таких акустических терзаний его нежного слуха, и, несколько раз свесившись с седла, за семь медяков стал счастливым обладателем лепешки, связки копченых сардин и пригоршни сушеных фиников.
Все это было торжественно передано мне (за исключением одной, самой мелкой рыбины). Дальнейшие минуты прошли в урчании. Я, как кот, ухвативший с хозяйского стола сосиску и заныкавшийся с ней под диван, с голодным остервенением ела несчастую сардину, выплевывая шкурку и попадавшиеся кости, зажевывая дар моря свежей лепешкой.
Увы, как только утолила один голод, тут же проснулся другой. На этот раз не гастрономический, а деятельностный. С ним оказалось сложнее. Одно дело – бороздить фонтан ранним утром, без лишних свидетелей, и другое – когда город проснулся и бурлит.
Увы, специально отворачиваться, дабы позволить мне без свидетелей припрятать свое послание, зеваки не собирались. Поразмыслив, пришла к выводу: хочешь отвлечь – привлеки внимание.
Погода, ранним утром радовавшая всеми оттенками серости, решила, что пора реабилитироваться, и солнце, до этого стеснительно выглядывавшее из кордебалета туч, наконец-то осмелело до сольной партии.
Вместе со светилом на небе на балконе явила себя миру дебелая синьора. Дама, уместив свои телеса на скамеечку, водрузила на голову странную шляпу, у которой напрочь отсутствовало донышко, а тулья была весьма низкой. Служанка, показавшаяся следом, начала споро вытаскивать локоны госпожи, смачивая их чем-то и располагая на широких полях головного убора.
– А я и не знал, что моде на белокурые локоны столько лет… – протянул Пауль.
Только с его высказыванием до меня дошло, что таким странным образом итальянка меняет окрас своей шевелюры, от природы агатовой, на цвет выжженной соломы. Подозреваю, что и на ощупь волосы становились едва ли мягче сена. Но чего не сделаешь ради моды?
Идея, возникшая в голове, хоть и была хулиганством чистой воды, но зато эффективной в плане отвлечения внимания.
Заклинаний я знала не так уж и много, но это было простым, не требовавшим особых чародейских навыков. Сосредоточившись на формуле Биреа, соединила два больших и указательных пальца и представила, что сгусток энергии, словно заряженный в арбалет болт, лежит в желобе меж фаланг. А потом резко начала разводить кисти, выпуская заклинание.
Вообще-то рассчитывала на то, что под дамой пошатнется скамейка и она своим криком огласит округу. Увы, в последний момент коварная кобыла решила, что стоять на одном месте – не комильфо. В результате энергии я вложила чуть больше, траектория из прямой превратилась в дугу, а эффект превзошел все ожидания: накренился, а потом и вовсе обрушился весь балкон.
Я, в первое мгновение оторопев, спрыгнула с лошади и ринулась в уже тихо ненавидимый мною фонтан, в то время как нечаянные зрители устремились к жертве коварного архитектурного изыска.
Быстро спрятала записку, оставшись незамеченной. Вот только когда Пауль помогал вновь взобраться в седло, я услышала бравурный мотивчик, который мурлыкал себе под нос вампир. К сожалению, удалось разобрать слова:

В отдаленном веками столетье
Синьорина-красотка жила.
На балконе она восседала
И коварства судьбы не ждала.

Ей мечтались балы и баллады,
Тьма поклонников там или здесь.
Но строители – те еще гады —
Не учли лишь избыточный вес.

Постамент обвалился красиво:
Целой кучей обломков, руин.
Сверху на них – синьорина,
Матерится похлеще мужчин.

Разгребают завалы все споро.
Ну и что я могу тут сказать?
Резюме мое будет не ново:
Поменьше бы надо жрать!

– И вовсе она упала не из-за своего веса! – Я попыталась скрыть смущение: оплошала так оплошала. Хотя урок для себя вынесла: не чаровать, когда под тобою находится неустойчивая и ревнивая парнокопытная конструкция. Да и вообще, судя по всему, вскоре я буду ненавидеть все средства передвижения, у которых внутри не спрятан хотя бы двухтактный двигатель.
– Ну-ну… ты же не пульсаром в балкон зарядила. Удар был чуть посильнее, чем пинок. Так что главную роль в обрушении сыграли все же телеса этой матроны. Балкон бы и так рухнул, но просто не сегодня.
Я лишь вздохнула, пытаясь довольствоваться сомнительным утешением вампира. Клыкастик, впрочем, тоже не спешил болтать без умолку и какое-то время мы ехали в молчании. Не тягостном, когда лихорадочно перебираешь веер реплик, чтобы хоть что-то сказать, и не дружеском, когда тишина объединяет.
Мы просто молчали. Каждый о своем. Так и въехали на площадь. Тут Пауль встрепенулся и протянул:
– Мда-а-а… вот это совпаденьице!
Сначала не поняла, что имеет в виду мой спутник: площадь как площадь. Толпа народу, вязанки хвороста и столб, пока еще пустой. Глашатай, расхаживающий рядом и надрывающий глотку, оповещая, что за действо здесь будет происходить спустя некоторое время.
– О чем ты?
– Да это же Кампо де Фьори, или площадь Цветов. На ней через пятнадцать лет, в декабре 1600 года, сожгут Джордано Бруно, – оптимистично заявил клыкастик, с интересом вертя головой. – Значит, вот как все это происходило…
Признаться, к своему стыду, я не знала не только названия места, где провел последние минуты своей жизни упрямый ученый, но и когда точно это было. Зато хотя бы помнила основные сражения Великой Отечественной войны и дату испытания первой водородной бомбы, день, когда первый человек полетел в космос. Не к месту стало интересно: всегда ли вот так забывается важное? Важное не для одного, а для человечества. Сначала точная дата, потом место. Остается лишь знание: да, было. А если очень повезет, то и фраза главного героя этого события. «И все же она вертится» Галилея, «Эврика!» Архимеда, «Государство – это я» «короля-солнце» Людовика XIV, «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом» Суворова… А потом из памяти потомков исчезнут и имена.
Забвение, страшное в своем безразличии к местам, именам, датам, перевернувшим тысячи жизней. Хотя ныне безымянные герои когда-то писали летопись истории своими кровью и болью. Чтобы потомки могли жить. Жить счастливо и спокойно.
И мы живем, каждый человек живет, до тех пор остается человеком, а не двуногим белковым телом, пока помнит свою историю. Пока в его душе существует знание: для чего, ради кого и зачем. Когда эта истина исчезает, остается только оно – существование туловища.
Я смотрела на то, как суетятся стражи и красносутанники, складывая хворост, обливая его смолой, а голова была абсолютно пустой. Из размышлений вырвал женский визгливый голос:
– Честным людям и так ходу нету, а эти приперлись тут, на лошади.
Впрочем, говорила она не в лицо, а в пространство, здраво рассудив, что шпага на боку одного из всадников при прямом оскорблении может пройтись и не по воздуху.
Пришлось спешиться. Пока Пауль ушел искать коновязь и уговаривать свою четырехногую строптивицу подождать немного, я, влекомая каким-то странным, почти потусторонним чувством, начала протискиваться сквозь толпу, усиленно работая локтями.
Несмотря на сутолоку, удалось пробиться почти к помосту. Пауль, безбожно отставший, поначалу пытался кричать, а потом плюнул на это неблагодарное дело.
Повозка с водруженной на нее клеткой, запряженная двумя клячами, показалась на краю площади спустя час, когда толпа уже уплотнилась до состояния булыжника. Поскрипывая, телега медленно катилась перед расступающимися зеваками. Расчистить дорогу помогали стражники, ощетинившиеся пиками и алебардами. Охранники сопровождали повозку и привычно уклонялись от гнилых овощей, тухлых яиц и камней, летевших в узника, заточенного в клетку.
Когда процессия поравнялась со мной, я была поражена видом того, кого светский суд Рима провозгласил одним из опаснейших пособников дьявола, еретиком и всемогущим чернокнижником.
Молоденький парнишка. Худущий до синевы. По нему можно было наглядно изучать анатомию. Весь в синяках, ссадинах и кровоподтеках. И это он – Марио Медичи – мое спасение?
Меж тем повозка доехала до центра площади и остановилась. Противный лязг металла резанул уши, и парнишку выволокли из клетки. Осужденный на смерь не сопротивлялся. Казалось, он уже попрощался с жизнью: глаза смотрели на мир бездумно, движения были как у железной, проржавевшей куклы – механическими и рваными. Пока Марио привязывали, красносутанник начал оглашать приговор.
Этот сутулый, худой как щепка и наверняка высокий, не будь у него горба, церковник так истово зачитывал папскую буллу, что у меня сложилось стойкое впечатление: передо мной ярый фанатик слова Божия. С таким не поладишь добром, как водится меж людьми, не посулишь ему серебра, и дух тяжело сломить. Идейный, а потому вдвойне опасный.
Стражи же, окружившие кольцом место кострища, – обычные служаки, взирали на происходившее кто с вялым интересом (видать, не первый раз конвоируют таких вот «преступников»), кто устало, с красными от бессонной ночи глазами, кто сурово зыркал на толпу, воодушевленную грядущей потехой.
Я машинально отмечала это все, в то время как мозг лихорадочно перебирал варианты. Слова обвинителя: «И приговаривается к смертной казни через сожжение» – прозвучали где-то на периферии сознания. А вот на палача, подошедшего с факелом к вязанкам хвороста, среагировала как на взмах клетчатого флага, что дает отмашку началу гонки. И картинг с фортуной начался.
Капюшон плаща скрывал лицо, длинные рукава закрывали даже кончики пальцев. Пистолет, оброненный отцом – блюстителем дочерней нравственности, заткнутый за пояс джинсов. Сколько патронов осталось в той обойме? Хватит ли?
Рука нырнула в складку хламиды. Щелчок. Пистолет снят с предохранителя.
Вскинула руку, целясь в красносутанника.
Отдача выстрела отозвалась болью в кисти. В воздухе растекся запах жженого пороха. Отблеск солнца на вороненом металле. И еще одно нажатие на спусковой крючок. На этот раз мишенью стал арбалетчик. Первый, за ним второй и третий.
Я просто стреляла, стараясь попасть. Не заботясь о том, ранит пуля или убьет. На душе почему-то было до жути спокойно. Может, оттого, что загодя, еще идя сюда, на площадь Цветов, решила, что о великой морали, о цене человеческой жизни и душевных терзаниях буду думать позже.
Наверняка и эти стражники, и церковник мне будут сниться, как и покойный Распределитель. Будут. Если выживу. Если смогу.
Поборник слова Божьего упал как подкошенный, воздев перст к небу и хрипя слова то ли молитвы, то ли проклятия вперемешку с кровью. Пробитое легкое – в наши дни с такой травмой могли спасти. В шестнадцатом веке – навряд ли.
Зрелище смерти, внезапной, непонятной, а оттого вдвойне жуткой, породило панику. Наверняка обыватели посчитали ее дьявольским знамением или чем-то сродни гневу Люцифера, иначе с чего бы народ, до этого алчущий зрелища мучений парнишки, ринулся прочь с площади. Меня не снесло людской волной, не вмяло и не затоптало лишь потому, что я стояла не в центре, а почти в первых рядах зрителей. Буквально пробивая себе путь, двинулась против бешеного потока. Мне нужно было добраться до него, до этого чертова несносного мальчишки.
И тут время, до этого бывшее рекой, словно разделилось, расчленилось на части. Каждые вдох и выдох были определенной границей враз замедлившегося действия, будто маятник начал свой неумолимый отсчет.
Раз. 
Подныриваю под алебарду, что, трясясь, держит стражник. Плащ, до этого скрывавший меня от лишних взоров, теперь обуза, и я, рванув свободной рукой застежку, оставляю его у ног оторопевшего охранника.
Два .
Взбегаю по вязанкам хвороста, лишь на мгновение опередив языки пламени, что жадно ринулись с факела на неосвоенный сушняк. Палач успел бросить его в хворост. Джинсы – эфемерная преграда для огня. Но несколько мгновений они все же защищают сумасшедшую хозяйку.
Три. 
Узлы веревки, что сковывала мальчишку, завязаны хорошо, на совесть. Понимаю, что руками их не развязать. Лихорадочно оглядываюсь вокруг. Вижу, как сквозь очумевшую толпу к помосту движется с дюжину людей. Людей ли? Скорее магов. А может, этих, эуминов? Бездна их разберет! Единственное, что почувствовала точно, – исходящую от них магию. Зло усмехнулась. Я ведь тоже чародейка, хоть в заклинаниях и не сильна. Но кое-что тоже могу.
Четыре. 
Закрываю глаза, сосредотачиваясь. Втягиваю в легкие воздух, ставший неожиданно тягучим и обжигающим, словно расплавленный свинец. Чувствую, как сила струится по венам, как выходит из ребра ладони, становясь заостренным лезвием.
Будущих хирургов учат резать плоть точно: кладут два листа бумаги, заставляя провести скальпелем так, чтобы верхний разделился на два куска, а нижний остался нетронутым. Будущих хирургов учат оперировать так, чтобы в руках невесомо порхали инструменты, но, когда потребуется, эти же руки могли часами удерживать гранит, что весит десяток килограммов.
Здесь такой точности не требовалось. Но кожу на запястьях, крепко стянутых, я даже не оцарапала. Веревки разрубленными змеями упали к ногам.
Один из магов (теперь, когда в нас полетели сгустки чистого пламени, убедилась – таки да – это были чародеи), вытянув руки, попытался нас прикончить.
Пять. 
Крутанулась вокруг своей оси и, пригибаясь, успела сцапать ошалевшего от всего происходящего парнишку за долю секунды до того, как в столб врезался пульсар. Я вместе со спасенным пацаном полетела вниз, на булыжник мостовой, под ноги одному из стражей, что стоял истуканом, вцепившись в копье и истово творя крестные знамения.
Второй колдун, казалось, беззвучно открывший рот, как в замедленной съемке, сотворил пасс, и к нам устремились молнии.
Шесть. 
Уходя с траектории удара, перекатилась, все так же вцепившись в мальчишку, еще не ведавшего о своей великой распределительской миссии, и ударила стражника, стоявшего столбом, по щиколотке со всей дури. Несчастный начал заваливаться на мостовую, угодив аккурат под разряд.
За атаками магикусов я не сразу заметила пегую, которая целенаправленно пробиралась к нам через значительно поредевшую толпу. Пустое седло, опущенная вниз морда, словно это была не лошадь, а ищейка. Расширенные ноздри, через которые она то и дело возмущенно выдыхала, недовольно дергающиеся уши. Создавалось ощущение, что она делает великое одолжение вселенной.
Как оказалось мгновением позже – не мирозданию, а лично мне. Поскольку, увидев распластанную на булыжниках ненавистную девицу, которая еще и держала за шкирку недобитого пацаненка, савраска перешла на целеустремленную рысь.
Семь. 
Резко, почти рвя сухожилия, из последних сил заставляю себя подняться. Мальчишка бурдюком виснет на мне, вызывая лишь одно желание – отвесить оплеуху, чтобы он перестал наконец-то изображать падаль и начал помогать себя спасать.
Успеваю заметить, как в грудь летит на этот раз не заклинание, а банальный кинжал. Правда, траектория оружия, огибающего препятствия, свидетельствует – направляла его рука отнюдь не простого смертного. «Не зная преград» – кажется, так называется это заклинание, о котором как-то упоминал Лим: пока оружие не найдет заданную цель – не остановится. Или не умрет создатель чар.
В последний момент уклоняюсь, и кинжал со свистом, срезав лоскут с рубашки, уносится вперед, чтобы потом, развернувшись на манер бумеранга, пойти на новый заход.
Да чтоб тебя!
Пегая все ближе. Как и свистящий в воздухе клинок.
Поворачиваю голову, краем глаза ловя торжествующий взгляд одного из магов. Интуиция вопит пожарной сиреной, что именно он – та самая сволочь, что влила в оружие силу. Немалую силу. Минимум архимаг.
Восемь. 
Почти не целясь направляю пистолет, который все еще судорожно сжимаю в своей руке, на победно скалящегося колдуна. Жму на спусковой крючок несколько раз. Но выстрел звучит только один. Банально закончились патроны.
Мне повезло. Повезло, как утопленнице в половодье. Пуля, прошив защитные плетения чародея, прошла навылет, угодив ему прямехонько в лоб и не оставив надежды на посмертие: мозги, живые они или мертвые, нужны по обе стороны грани. Без них тело даже великого мага может стать не более чем зомби.
Чародей с пробитым черепом покачнулся и начал падать, но того, как его тело встретилось с землей, я уже не увидела. Взгляд сфокусировался на более насущном: кинжал, зависнув в воздухе на уровне моих глаз, был направлен острием в лицо. Медленно вращаясь у самой переносицы, оружие заигрывало с солнечными лучами. Блики на центральном желобке клинка, танец света в камнях, украшавших рукоять, – смерть, которую можно увидеть, ощутить, прочувствовать.
Я нервно сглотнула, и в этот миг время решило, что данной нам с мальчишкой форы достаточно, и вновь возобновило свой привычный бег.
Оружие упало со звоном на камни.
Пегая, подскочив, слегка боднула меня лбом, мол, «садись давай, чего стоишь!». По ее телу прошлась волна дрожи. Видимо, и этой зловредине не очень нравилась роль отважной спасительницы беспутных нас.
Маги, до этого приближавшиеся все же не так быстро, вдруг начали стремительно настигать.
Спасаемый, до которого наконец-то дошло, что есть возможность избежать встречи с праотцами, наконец очнулся от оцепенения и ласточкой взлетел в седло.
Обернулась, чтобы лицезреть настигающих нас магов, и, прикинув, что пистолет уже бесполезен по своему прямому назначению, использовала его как метательный снаряд, угодивший в лоб самому прыткому из магикусов.
А потом постаралась повторить акробатический этюд пацана со взбиранием в седло.
Не могу сказать, что у меня получилось так же изящно повторить маневр мальчишки, но взгромоздилась я на кобылу быстро. И неважно, что при этом враскорячку и держась одной рукой за репицу лошадиного хвоста. Главное – результат.
Кобыла, почуяв на себе вес седоков, безо всяких шенкелей пустилась во всю прыть, пролетев почти всю площадь и даже умудрившись завернуть за угол. Последнее было весьма кстати, потому как преследователи, почуяв, что добыча уходит, удвоили усилия по обстрелу. Пока мы были в зоне прямой видимости, пришлось едва ли не распластаться на лошадиной спине, но сейчас о каменную кладку резво рикошетили заклинания как «морозного дыхания», так и «огненного смерча».
Вот только возникла маленькая загвоздка: если на площади народ успел разбежаться, то на узкой улочке было не протолкнуться. То, что дальше верхом удрать не получится, кажется, поняли не только мы, но и пегая. Последняя, сдав чуток назад, взяла возможный разбег, а потом резко взбрыкнула, задрав зад выше головы.
К такому лошадиному коварству оказались не готовы ни мы, ни невольные зрители, ни даже арочной витраж на втором этаже одного из домов, разбитый нашими с парнишкой щуплыми телами.
Влетев в комнату и кубарем прокатившись по пыльному ковру, я умудрилась затормозить в метре от секретера. Увы, пацаненок был еще тщедушнее меня, а посему так быстро остановиться ему не удалось. Он впечатался в шкаф, сдавленно охнув. Окинула взглядом место нашего приземления: скромная обитель, в которой еще звучали отголоски былой роскоши: богато отделанная казолета украшала стену. Ее эфес, напоминавший чашу, был декорирован драгоценными камнями, но ножны при этом оказались вызывающе просты. Рядом со шпагой соседствовал портрет вельможи с желчным и надменным выражением лица. Ковер, принявший на себя сомнительную честь приветствовать нас, судя по числу проплешин, являлся пиршественным столом не для одного поколения моли. Витраж, еще несколько минут назад радовавший взор искусной стекольной мозаикой, ныне рассыпался на ворсе плеядой осколков.
Созерцание длилось недолго. Ровно до того момента, как я заметила открывающуюся дверь: обитатель сего жилища не иначе как решил проверить, что за странный шум в его апартаментах.

Глава восьмая
Испанский темперамент

Рим, 1584 г. 

Хозяин апартаментов оказался высок, тощ и имел до крайности угрюмое выражение лица. Он сделал несколько шагов, входя в свою обитель, и замер на самом краю ковра. Я, как суеверный посетитель, во время его продвижения инстинктивно отползла к самой стенке. Причем проделала это, используя ту часть тела, которая активнее всего участвует и в приключениях, и в учении.
– Суmo puedo entender esto? – прозвучало сродни раскату грома.
Мой амулет-переводчик, слегка нагревшись, с задержкой перевел вопрос, оказавшийся до жути банальным.
– Как понимать? – переспросила я с улыбкой исконной обитательницы палат с мягкими стенами, вставая на четвереньки. – Все просто… Мы тут у вас прибраться решили, а то пыль кругом… осколки опять же.
Идальго, услышав мой ответ с тонким флером шизофрении, озадачился. Этого было достаточно, чтобы я резко дернула противоположный край ковра на себя.
Эта «Пизанская башня» падала неспешно и громко, умудрившись в процессе встречи с полом поздороваться еще и с дверным косяком.
– А теперь – бежим, – бросила на ходу парнишке, который едва оклемался.
Малец помотал головой, прогоняя то ли бредовые мысли, то ли просто приходя в себя, и припустил следом за мной во все лопатки.
Несколько проходных комнат, одна визжащая служанка, но главное – крики и треск ломаемой внизу двери. И все это за шесть вдохов и пять выдохов.
Финиш нашего короткого забега выглядел удручающе: узкая темная лестница. Вверх или вниз? Там, под нами, скоро будет куча людей и нелюдей. Третий этаж? А дальше – ощущение кошки, что застряла на раскаленной от пожара крыше? Думай, Света, думай!
Мыслительный процесс настойчиво сбивал запах сдобы. Явственный, дурманящий. Удалось даже почувствовать сырные нотки и аромат жареного лука. Обоняние, то ли обостренное в силу моего интересного положения, то ли по причине стресса, было столь тонким, что я, как заядлый холостяк, сейчас смогла бы отличить чайную ложечку от кофейной с закрытыми глазами: по все тому же пресловутому запаху.
– Вниз, – скомандовала, решительно преодолевая пролет.
Паренек, подчиняясь столь бескомпромиссному приказу, поспешил следом. В пустую, на наше счастье, кухню мы влетели двумя пушечными ядрами. В печи полыхал огонь. Пыхтело, подходя в здоровенной кадке, тесто. Несколько кулей муки стояло рядом. Порожняя рогожка лежала подле них.
– Залезай в мешок. Я тебя сейчас мукой присыплю.
Дважды просить Марио не пришлось. Пока он примерял на себя мешковину, я щедрой дланью осыпала его сверху. И затянула горловину мешка. Увы, с собой подобный фокус проделать было нельзя по двум причинам. Во-первых, банальное отсутствие второго мешка, как маскирующего фактора. Во-вторых, завязать себя снаружи, будучи самой внутри, не получилось бы никоим образом.
Зато бадья с тестом навела на определенные мысли.
Дверь, как последний стражник покинутого бастиона, держалась до последнего. Но и мореный дуб не вечен. Щепа брызнула в проход ровно в тот момент, когда я, сделав вдох, нырнула с головой в жидкую гущу теста.
Шум слышала отдаленно. Гораздо больше волновал вопрос: а хватит ли мне воздуха? Поза эмбриона, в которой я лежала на боку, свернувшись в кадке (подозреваю, что при этом тесто едва не вываливалось из нее), была терпимой, но вот легкие начало ощутимо жечь.
Терпела до последнего, но потом все же решила, что лучше встретить уготованную смерть лицом к лицу, а не задохнувшейся в норе от угара крысой. Когда вынырнула, кухня оказалась пустой. Крики, звон разбиваемой посуды, песнь стальных шпаг, скрестившихся в приветствии, – все это было наверху. Внизу же царил разгром: синьоры маги, пройдя Мамаем по пекарне, продырявив пульсарами шкаф, самый большой из мучных мешков, разбив кувшины и зачем-то выгребя уголья из печи, устремились выше. Простой же люд пока боялся любопытствовать и остался снаружи.
Вылезая из теста, я больше напоминала зомби, чем человека. Правда, вместо разложившейся плоти с меня свисали ошметки теста. Марио, явивший себя миру из мучного царства, был не лучше. Но ему хотя бы было достаточно отряхнуться. В моем же случае даже стиральная машина вкупе с тайдами-ариэлями была бессильна.
Преследователи, судя по звукам, устремились еще выше. Топот слышался уже на третьем, последнем этаже. Скоро маги поймут, что их одурачили. Выйти же на улицу в таком виде – равносильно самоубийству. Получается, мы отсрочили лишь свое поражение, да и то ненадолго. И тут в раскуроченном дверном проеме показался еще один чародей.
Его тело полностью скрывал походный плащ, поверх которого красовалась цепь со здоровенным католическим крестом. На лицо же была надвинута шляпа. Знакомого такого оттенка, надо сказать, шляпа.
– Пауль?
– Он самый, – подтвердил вампир, озорно глядя на меня. – Давайте поторапливайтесь. Я вас выведу. Только руки нужно будет связать.
В нас полетела веревка. С сомнением глянула на блондинчика. Терялась в догадках: что задумал этот хитрец? Клыкастик меж тем оперся об остатки косяка и протянул скучающе:
– А время-то идет…
Делать нечего, подхватила пеньковый дар и споро обмотала запястья пацану. Как только завершила свое нехитрое макраме, второй конец всучила Марио.
– Теперь ты.
Мальчишка неуклюже попытался намотать путы уже мне за запястья. Пауль взирал на его мучения недолго – не иначе совесть не выдержала – и, подойдя ко мне, в пару взмахов изобразил вполне солидное с виду плетение. Правда, при необходимости я могла походя стряхнуть его. Дернула невзначай рукой и поняла: не только при необходимости. Бутафорские путы могли слететь и сами по себе, так что нужно быть с ними поосторожнее, чтобы не обронить ненароком. Подумалось, что узник, сам удерживающий свои кандалы, – это то еще зрелище.
– А теперь идемте.
Глянула наверх, откуда доносились весьма интригующие звуки. Лестница оказалась весьма узкой сразу для двоих магов, и они, собственно, на ней и застряли, о чем и сообщали всему миру весьма в интересных, но, увы, далеких от цензуры выражениях.
Когда мы покинули дом, первый этаж которого занимала пекарня, выяснилось, что улочка буквально заполнена народом. От жадных, потрошащих взглядов захотелось сделать шаг назад. А лучше десять. Зато Пауль чудесным образом преобразился. В осанке, взгляде, жестах сквозили властность и надменность высокородного ублюдка. Небрежно брошенное им: «Дорогу!» – заставило людскую волну откатиться к противоположной стороне улочки.
Один из этой простецкой толпы осмелился все же задать вопрос, правда, блеющим до рези в ушах голосом:
– А куда вы этих отродьев тьмы поведете, господин служитель?
Пауль, в этот момент отвязывавший пегую, обернулся, освятил божьим знамением вопрошавшего и веско бросил:
– Именем святой католической церкви и папским судом этот еретик и его пособники приговорены к смерти. Раз принародной казни препятствуют дьявольские деяния, то эти двое умрут в жутких мучениях в подвалах, лишившись последнего счастья: в минуты кончины своей увидеть в небе свет Господнего творения. Их же головы будут не позднее завтрего вечера украшать пики на площади Цветов.
После этой многообещающей речи Пауль лихо запрыгнул в седло, а нам же, как жертвенным баранам, пришлось бежать вслед за лошадью на привязи.
Неслись мы за трусившей впереди кобылой изрядно. Занятие это было весьма несложным в интеллектуальном плане, но изматывающим физически. А поскольку мозг был не обременен изысканием очередного плана по спасению, я задалась вопросом: почему, собственно, маги не проверили даже кадушку с тестом? И отчего она была такой большой и низкой? Я, конечно, понимаю – пекарня и все такое, но…
Эти вопросы я и попыталась донести до спутников, выплевывая их с каждым выдохом.
Марио, все еще не проронивший ни слова с момента своего спасения, открыл было рот, но его опередил насмешливый голос Пауля. Вампир бросил через плечо:
– Потому что благородные маги и подумать не могли, что кто-то решит спрятаться в плебейском хлебе.
– А чем же именно этот хлеб – плебейский?
– Да потому, что в таких чанах его заводят только для пиццы, причем месят ногами. Потому благородные синьоры эту самую пиццу и не едят – брезгуют, как и ее тестом.
– Странные все же эти ваши аристократы – пиццей гнушаются, а вином, которое могут давить эти же самые ноги, – нет.
– Так то вино… – протянул клыкастик.
Повернув за угол в очередной раз, я выдохнула:
– Все! Не могу, – и была поддержана стоном Марио.
Пауль, видя, что нас не заставит больше сделать и шагу никакими посулами, спешился и начал что-то страстно нашептывать на ухо лошади. Марио, стоявший чуть ближе, разобрал, что именно вещал клыкастик пегой. Иначе с чего так заалели сначала уши мальчишки, а потом побагровело и все лицо?
Кобыла сначала недовольно фырчала на все увещевания блондинчика, но под конец пламенной речи нехотя кивнула и, печально заржав, развернулась и побрела прочь.
– А что ты ей сказал? И как вообще заставил вынести нас с площади? – решила все же полюбопытствовать, проявив черту, присущую всем дочерям Евы.
Вампир, к моему удивлению, тоже начал заливаться краской и, опустив взгляд на брусчатку, процедил:
– Даже не спрашивай. Это была самая позорная страница моей биографии.
Я прикинула, насколько богато и разносторонне было прошлое этого любителя экзотики, и поняла: как именно он уговаривал пегую мне и вправду лучше не знать. Для моего же психического здоровья.
Полуденное солнце не просто палило. Оно клеймило всех и каждого, кто оказался под его лучами. Тесто на моей одежде засохло окончательно и бесповоротно и сейчас напоминало одновременно как кольчугу, так и вериги.
Нашей троице удалось выбраться не только из центра города, но и миновать трущобы. За бедняцкими кварталами простирался бурьян, сквозь который проглядывали руины. Причем нагромождения камней были столь хаотичны, что моя фантазия беспомощно умолкла.
– Где это мы? – короткий вопрос ожег сухое горло.
– Полагаю, что перед нами то, что осталось от античного Рима. – Пауль, как истинный итальянец, приосанился и широким жестом торговца, рекламирующего свой товар, показал на окрестности. – Это, скорее всего, и есть знаменитый римский форум – когда-то центральный рынок и главная площадь древней части города. Здесь тысячелетие назад кипели нешуточные страсти, бурлила жизнь, плелись политические интриги, решалась судьба империи.
Увы, я не обладала ни историческими, ни архитектурными познаниями, ни достаточной упертостью, чтобы в этих руинах найти отражение величия предыдущих эпох.
Гораздо больше меня волновал наш спасенный, так и не произнесший ни одной реплики.
Что же, если Магомет не идет к горе, то гора не гордая – сама парой сейсмических толчков даст о себе знать. Тем более что время на акклиматизацию к нашей компании у пацаны было.
– Марио, – начала было я, разрушив пеленающую жаром полуденную тишину. Парнишка от звуков своего имени вздрогнул. Ну да, каркающий у меня сейчас голосок, поскольку пить очень уж хочется, аж связки сводит. Сделала вид, что не заметила его реакции на такое обращение и продолжила: – Марио, как ты уже понял – мы не хотим твоей смерти, совсем даже наоборот…
Признаться, с подростками мне общаться доводилось нечасто, и как себя вести с этим представителем мужского племени, едва миновавшим период отрочества, я представляла весьма смутно.
Плотно сжатые губы пацана, его упрямый взгляд исподлобья, неестественно прямая спина, словно подсознательно ждет арбалетного болта в межреберье. Похоже, мальчишка настроился на отпор и заранее не верит в любые слова, что бы я ни произнесла. Придется отринуть к бездне уже примерно намеченную речь и вести переговоры, полагаясь лишь на интуицию и ловя малейшие изменения в лице собеседника.
Как же это тяжело! Я не психолог, и даже не псих. Последний, кстати, иногда лучше любого мозгоправа с дипломом, поскольку именно в обществе больного на голову в критической ситуации гораздо комфортнее, чем с коллегой дедушки Фрейда. А обстановка у нас хоть уже и не патовая, но адреналин в крови, думаю, бурлит у всех троих.
Отринув все парламентерские заморочки, решила зайти с другого конца:
– А для обгорелого трупа трехчасовой выдержки ты, Марио, выглядишь очень даже мило, – протянула, делая вид, что внимательно рассматриваю спасенного.
Парень оторопел. Даже складка между его бровей исчезла, а кулаки разжались. Ну да, начала с того, что выбила почву из-под ног.
Сейчас главное – направить мысли собеседника в другое русло. А то, судя по всему, малец еще тот максималист. Потеряв веру в родного дядю (наверняка ведь понял, кто отправил его в этот средневековый солярий на площади Цветов), Марио ополчился на весь мир. Пока мы убегали – у него работал инстинкт самосохранения. А вот сейчас, когда жизнь не висит на волоске и появилась передышка, наступило оно – самое время для расцвета мании и шизофрении. Поэтому нужно успеть убедить спасенного, что мы с вампиром – дюже хорошие ребята и на стороне пацана.
– Что ты этим хочешь сказать? – подозрительно просипел парень, бессознательно подражая и переходя на ты.
– Что не удери мы так быстро с этого позорно-пожарного столба, ты бы сейчас был симпатичной головешкой. Впрочем, почему был. В летописях рода так и записано, что некий Марио Медичи был приговорен римским папой по указу и навету собственного дяди Козимо к сожжению на костре как еретик. Сама читала, – добавила я, лукавя. В действительности в фолианте, описывавшем деяния представителей славного флорентийского рода, об этом не было ни строчки. Все со слов Пауля, ныне навострившего уши и ехидно скалившегося в нашу сторону. Спасибо, хоть в процесс «вербовки» не вмешивался.
Старательно подводила парня к мысли, что он не знает и десятой части причин, из-за которых он чуть не распрощался с жизнью. Я играла на двух струнах натуры любого нормального человека: инстинкте самосохранения (все же вопросы, касающиеся собственной безопасности и жизнеспособности, у каждого в фаворе) и любопытстве. Последнее, к слову, оказалось сильнее одного из движителей эволюции.
– В летописях? Но ведь все случилось только сегодня.
– А малый не промах! – одобрительно поцокал языком вампир, встревая в наш разговор. За это захотелось дать клыкастому затрещину: налаживаешь тут контакт, чувствуя себя сапером, а тут…
Но Марио от такой оценки на толику секунды даже встрепенулся. Видимо, в прошлой жизни хвалили его редко, раз так отреагировал на простую в общем-то реплику. Впрочем, парнишка тут же сник: разум у него все же преобладал над тщеславием.
Пришлось вновь ловить едва не ускользнувшее внимание Марио:
– Верно, для тебя – сегодня. Но, как ты уже наверняка догадался, мы с моим другом Паулем не совсем отсюда.
Дождавшись кивка собеседника, продолжила:
– А точнее – не из этого времени. Вот он, – взглядом указала на клыкастика, – живет и здравствует в восемнадцатом веке. Я же – из двадцать первого…
Театральной паузы выдерживать не стала, но время на осознание сказанного все же дала.
Пацан чем-то напоминал в этот момент птицу-говоруна: наклонив голову чуть набок, он исподлобья рассматривал нас. При этом его нос – прямой и длинный, чем-то был похож на клюв, являясь самой внушительной частью худого, слегка вытянутого лица. Курчавая грязная копна волос, обрамлявшая лик Марио, лишь добавляла контраста заостренным скулам и впалым щекам. Впрочем, ассоциация с птицей, что отличалась умом и сообразительностью, была не только во внешних данных: шестеренки в голове парня работали шустро. Вопрос, который он задал следующим, был самым главным во всем разговоре:
– Тогда зачем же вы меня спасли? Раз вы не отсюда – навряд ли вы враги дяди. Тогда что вам нужно?
Самая обескураживающая вещь – это зачастую неприкрытая вуалью фальши правда. Она-то и досталась мальцу:
– Мне нужен ты. Ты и твой дар, – и, опережая дальнейшие вопросы парнишки, добавила: – Но не в этом времени и не здесь. Увы, для истории ты умер именно сегодня, и законы мирозданья таковы, что в шестнадцатом веке ты умрешь в ближайшем будущем. Чума, случайное падение с лошади, ночные тати… – а вот после порции правды начался откровенный блеф, но мой слушатель, кажется, не заметил этого перехода. В действительности, я точно не знала (да и подозреваю, никто не был в курсе), что произойдет, если вмешаться в давно минувший ход событий. – Поэтому я предлагаю тебе честную сделку: ты идешь со мной в мое время, а взамен получаешь жизнь и свободу.
– И жизнь и свободу… – ехидно передразнил вампир, – вот только ты забыла упомянуть, что в твоем будущем видится такая же, как и здесь, война за власть.
Я разозлилась. Резко, стремительно. Желание придушить голыми руками этого комментатора было столь огромным, что на кончиках пальцев начали пробегать разряды сырой силы.
Видя такую реакцию, вампир отступил на шаг и, примирительно подняв раскрытые ладони, поспешил добавить:
– Я только хотел, чтобы парень знал сразу о всех подводных течениях и не рисовал себе радужных замков.
– В моем времени у него хотя бы будет шанс выжить! – все же сорвалась на крик, и по горлу словно прокатился раскаленный ком. – И у меня будет возможность спасти тех, кто мне дорог. А ты… – Я сжала кулаки, пытаясь взять взбесившуюся силу под контроль. – Да ты, кроме себя, своих удовольствий… Ты никого не терял, никого по-настоящему не любил. Для тебя все – игра, которая щекочет нервы. Готова поспорить, даже сейчас ты не о Марио заботился. Тебе было просто интересно наблюдать, а что будет, если…
Я замолчала, оборвав сама себя. Но зато с этой тирадой из души ушло желание размозжить голову одного вампира о камни. Клыкастый, словно почуяв мое состояние, безмолвно проглотил обидную для него пилюлю.
Мы трое стояли и смотрели друг на друга. Один – недоверчиво и угрюмо. Второй – сосредоточенно и напряженно. А я… – устало. Когда буря в душе миновала, захотелось просто лечь, закрыть глаза и чтобы тебя никто не трогал. Как ни странно, первым заговорил Марио.
– Если все обстоит так, как вы говорите… что же – другое время – интересное приключение, если здесь меня ждет только смерть.
Он больше ничего не сказал. Ни о родителях, ни о друзьях – тех, кто обычно является якорем, что держит нас именно здесь и сейчас, к которому стремятся вернуться из дальних странствий и боятся потерять навсегда. Думается, просто со всеми он уже попрощался накануне. Перед тем, как его привязали к еретическому столбу.
– Ну раз согласие достигнуто, – излишне оптимистично заговорил вампир, потирая руки и преображаясь в мгновение ока в балагура и весельчака, – то думаю, задерживаться здесь не след.
У меня же при этой метаморфозе мелькнула мысль, что тот серьезный, сосредоточенный взгляд – и есть настоящее лицо Пауля, а облик праздного повесы – маска. А потом переключилась на другое. Возник нешуточный вопрос: возвращаться, но куда и, главное, в когда?
Если я появлюсь раньше, чем нас выкинуло со свекром и Адриано, получится, что эти двое застрянут во временно́й петле. Так что, как бы мне ни хотелось освободить Лима раньше, – не получится. Он будет винить себя всю оставшуюся жизнь, проклинать свободу, зная, что за нее заплачено жизнью его дяди. А не рассказать всей правды, скрыть и промолчать, солгать – уже не смогу я сама.
Вторая координата – место. Вот с ним проблем еще больше. Всплеск моей магии инквизиторы засекут в два счета. А если это произойдет в безлюдном месте – мы будем десертом, поданным на блюдечке, комплиментом от шеф-повара в ресторане, за который и платить-напрягаться не надо. А если вокруг – куча молодых одаренных магов? Целая толпа таких же, как я и Марио? Зло и отчаянно усмехнулась: инквизиторов ждет игра в прятки.
– Мне не нравится, как ты улыбаешься, – Пауль внимательно посмотрел на меня.
Я же решила ответить вопросом:
– А что ты знаешь о магическом кадетском корпусе в Париже?
Ответить вампир не успел. Мы синхронно обернулись на весьма специфический и интригующий звук. Словно кто-то наждаком по стеклу водил.
Марио же стоял, прислонившись спиной к остатку некогда величественной колонны, и остервенело терся об оную спиной. Судя по тому, что благородный мрамор окрасился кровью, – процесс был не из приятных, но парнишка остервенело продолжал чесаться.
– Что с тобой? – в разных вариациях вылетело у нас с Паулем почти синхронно.
– Спина чешется, – не менее информативно прошипел пацан сквозь сжатые зубы.
Требование вампирюги повернуться малец выполнил неохотно, и нашему взгляду предстали крылья. Небольшие, окровавленные, но с уже жестким контурным пером. Наверное, это зрелище меня добило. Я истерично рассмеялась, садясь на землю: убила одного нефилима, чтобы спасти жизнь другому. Родственнички, чтобы их! Но гены пальцем не раздавишь. А у покойного Распределителя и этого Марио ДНК, судя по всему, весьма схожи. ДНК Творца судеб, чтоб его!
Звонкая оплеуха вырвала меня из объятий истеричного смеха, замешенного на слезах и дрожи во всем теле.
– Спасибо, – выдохнула Паулю, склонившемуся надо мной.
– Да не за что. Я и еще могу, – ехидно прокомментировал он. – У меня память хорошая, а рука тяжелая.
Вот же стервец, обиду он проглотил, когда я была готова запустить в него сырой силой, но, судя по всему, расплачиваться за сказанное я буду долго и со вкусом. Со вкусом для вампира.
– Спасибо, не стоит излишествовать, – поднимаясь, с полушутливым поклоном ответила я, подражая галантному веку, – а то, может статься, я и сдачу, как честная кассирша, могу вернуть.
Марио смотрел на эту сцену с широко открытыми глазами, что не ускользнуло от внимания блондинчика:
– Привыкай к этой ненормальной. Тебе с ней еще долго придется быть бок о бок.
– Надеюсь, что не очень, – сварливо отозвалась я и добавила: – Пойдемте, поищем место, чтобы начертить пентаграмму переноса. Можно, конечно, попробовать и без нее, но тогда, боюсь, о точности переброски можно будет забыть.
Спустя час моей кропотливой накаменной живописи мы стояли в центре пентаграммы. Причем все трое. Пауль заявил, что, хотя он и жаждет всеми фибрами души попасть в родную Венецию эпохи Просвещения, его мятежный дух не успокоится, пока не узнает, чем же закончилась история с дележом места нового Распределителя. На мой справедливый аргумент, что банально не хватит сил, этот упыристый гад заверил, что я вобрала столько энергии из источника, что скорее сейчас она меня сожжет, выливаясь потоком из резерва, чем ее окажется в недостатке.
Я лишь махнула рукой, заявив, что это решение вампирюги, и если его поймают – вытаскивать из лап инквизиции или отцов совращенных им девиц больше не собираюсь. В ответ Пауль лишь хмыкнул, что с той милашкой еще был большой вопрос, кто кого совратил.
Как ни странно, такая перебранка позволила избавиться от напряжения и полностью сосредоточиться на переносе. Последнее, что я запомнила, – это крик боли Марио и отборные ругательства вампира, когда временной поток закрутил нас.

Париж, 1 сентября 2018 г. 

Сень деревьев скрывала нас от солнечных лучей и любопытных глаз, когда огненные стены-лепестки портала опали. Дорожки, аллеи, скамейки. А чуть дальше – остроконечный шпиль, словно пронзающий небо. «Надеюсь, что все получилось», – взмолилась про себя. На этот раз меня даже не приложило, и я оказалась стоящей на ногах, в то время как вампир потирал копчик, а Марио – зашибленное о ствол плечо.
– Живы? – осведомилась для проформы и, не дожидаясь ответа, добавила: – А если поспешим, то будем и свободны.
Не оглядываясь на охающих и кривящихся то ли от боли, то ли от негодования спутников, двинулась туда, где были слышны шум и голоса. Да здравствует виварий с пауками, именуемый магической военной академией! Но может, я ошибаюсь, и мужской аналог Института чародеек не похож на паноптикум хотя бы в силу того, что природа носителей игрек-хромосом не столь коварна и двулична, как у прекрасной половины?
Мы вышли из парковой зоны и устремились к парадному входу в светоч знаний. Дорога, которая привела нас к зданию, оказалась одной из трехлучья, что вливались в площадь перед зданием Магической военной академии. Сама же альма-матер, величественная, как царица на постаменте – мраморной лестнице со множеством ступеней, с водными партерами – белокаменными бассейнами по бокам, увенчанная куполом-тиарой, в окружении статуй поражала и восхищала.
А по ладони-площади неспешно проходили, шустро сновали, плелись нога за ногу юноши. Некоторые из них были весьма колоритны: рога, хвосты, чешуйчатые гребни, живые волосы, рунические рисунки на скулах, которые, казалось, жили собственной жизнью. Все это я рассматривала из-под капюшона плаща, что одолжил мне Пауль как самой приметной (в силу хотя бы того, что я – единственная девушка в обозримом пространстве) из нашей троицы. Затесаться в эту толпу нам удалось, но вот полностью слиться – увы. Если пристально не искать – скользнешь взглядом. Но чутье подсказывало: еще несколько минут, и господа-инквизиторы явятся по мою душу.
Судя по оживлению вокруг и беспечным лицам юных магических дарований, не обремененных пока тяготами учебного процесса, торжественная часть еще только ожидалась. В данный момент кадеты старших курсов возвращались с летней синекуры, обменивались кто рукопожатиями, кто дружеским похлопыванием по спине, иные – скабрезными шуточками и издевками. Новобранцы, впервые ступившие за порог учебного заведения, еще только готовились примерить на себя военную форму и озирались кругом.
Мы миновали ступени, скрывшись за колоннадой, когда громовым раскатом прозвучало:
– Именем инквизиции…
Что именно нужно было сделать именем этой великой и грозной службы, я так и не дослушала, рванув к одному из входов. Нижний зал, в котором толпились кадеты, отнюдь не безлюдный коридор, переходящий в анфиладу, еще один зал, широкая лестница, расходящаяся на два рукава. Летела, не оглядываясь, перескакивая через две ступеньки и надеясь, что дыхания на этот безумный забег все же хватит. Вампир и парнишка не отставали, ловко повторяя мои маневры. И все же человеческое тело не из стали, а удача – не сестра вечности. Пролетев мимо дюжины дверей классных комнат, мы уперлись в тупик. Кривая улыбка фортуны выглядела массивно, с резными створками, и была украшена латунной табличкой. На последней красовалась витиеватая надпись: «Музей истории магии и нежитеведения».
Дернув на себя массивные кольца, попыталась открыть створки. Мореный дуб не сдвинулся ни на миллиметр. К моим потугам без слов присоединился Пауль, и мы с вампиром поделили дверные ручки. Марио, которому не досталось кольца, решил последовать приснопамятной бабке из сказки про репку и ухватился за блондинчика. Композиция получилась весьма колоритной и интригующей. Увы, даже совместные усилия не принесли плодов. Зато резной рисунок неожиданно стал меняться. Из вязи рун и плетений вдруг сложились черты сурового мужского лица с бородою, плотно сомкнутыми устами и грозно сведенными бровями.
– Кто осмеливается ступить за священный порог? – прозвучало негромко, но впечатляюще.
Такой «ласковый» прием служил не иначе как для того, чтобы юные магические дарования не растащили экспонаты на декокты и амулеты раньше, чем в головах тянущихся к знаниям чад не утвердится мысль: тягать из музея трофеи не только неэтично, но и наказуемо. Весьма сурово наказуемо.
Поэтому, подозреваю, прозвучавший набатом голос стража у робкого юноши с горящим взором, то бишь первокурсника, наверняка бы стал причиной трясущихся поджилок. У студиозусов, миновавших экватор, такой вопрос вызвал бы усталый вздох, а перед дипломниками двери открылись бы сами. Ибо нет существа более опасного, изобретательного и изворотливого в стенах учебного заведения, чем старшекурсник, особенно если оный готовится к итоговым экзаменам: в его голове теоретические знания почти как у профессора, но не замутненные древностью прожитых лет, а в душе – бесшабашность и бесстрашие юности, не знавшей серьезных поражений. Убойное сочетание, перед которым даже дух-хранитель (а перед нами был именно он, заточенный в створки дверей) может спасовать.
Нас же сей музейный страж принял за первогодок, не иначе. Вот только разводить этикеты, когда пятки щекочут инквизиторские заклинания, времени не было.
– Те, кто старше тебя на пару веков минимум, – Пауль, самый наглый из нас, нашелся первым, обнажив свой фирменный оскал. – Когда родился Пауло Реньер, твои створки еще желудями были.
Лицо скривилось в подобии улыбки, и уже не грозный, а скорее ехидный голос осведомился:
– И лишь в столь почтенном возрасте сыну ночи удалось сдать вступительный экзамен… тяжело, видно, тебе давалась учеба… А ты случаем не олигофрен?
– Олиго… кто? – скулы вампира побелели, а ноздри хищно затрепетали. Точного значения современного словечка Пауль не знал, но то, что оно ругательное, понял по насмешливой интонации безошибочно.
– Френ, френ, – услужливо подсказал хранитель. – Таких простых слов не знать… и как только сумел поступить сюда, в элитную Магическую военную академию?
Судя по реакции Пауля, вампир вознамерился доказать этой деревяшке всю глубину ее заблуждений, невзирая на время и погоню. Вот только мы с Марио были категорически против, а посему я озвучила единственное пришедшее на ум:
– А что будет с дверью, если ее состарить? Веков этак на двадцать? – припомнила случай с пластиковой ручкой, которая раскрошилась у меня однажды в пальцах, когда не смогла совладать со временны́ми потоками. Инквизиторы все равно были уже здесь, рядом, так что особой разницы – использовать мою магию или нет – не было.
Я не обращалась ни к кому конкретно, скорее озвучила свои мысли, но Пауль, не заметив этого, не преминул ответить:
– Дверь разрушится, а дух-хранитель уйдет за грань.
– Отлично, – в моей ладони заплясал сгусток силы, еще не оформившейся в заклинание.
Створки без лишних препирательств сами поползли в разные стороны: страж оказался на диво понятлив и опытен. А как же иначе, на такой-то должности и с такими-то «вассалами».
Пауль победно улыбнулся, будто заслуга удачно проведенных переговоров целиком и полностью принадлежит ему. Марио же удрученно шмыгнул и провел рукавом под носом, выдав этим жестом всю суть аристократии шестнадцатого века, которая отличалась от простолюдинов порою лишь осознанием важности собственного происхождения.
Не став дожидаться, пока вход откроется полностью, мы ночными грабителями проскользнули в щель меж створок. Полумрак зала с экспонатами разной степени кровожадности поражал своими размерами. Стенды с отдельными частями нежити, как то: голова ифрита или зубы горного василиска, перемежались целыми мумифицированными телами. Наличествовали чучела гарпий, с энтузиазмом потрошащие что-то невнятное, но дюже пыльное. Грифон придавил лапой, побитой молью, несчастный манекен, призванный изобразить человеческое тело. Вальяс в нелепой позе задрал одно копыто вверх и больше всего напоминал балерину, потерявшую координацию. Гримы для разнообразия больного воображения таксидермиста просто скалились на зрителей. Гребневеки-живоглоты же, судя по задумке, должны были обвивать щупальцами добычу, но ловчие мандибулы жителей болот опали и тряпками повисли на здоровенном обремошенном свертке, который, по мнению бутафора, вполне сошел за жертву.
Чуть дальше начиналась экспозиция, посвященная истории магического мира, ибо были там и инсценировки из деяний великих чародеев, и эпическое запечатывание врат тьмы, и еретические костры.
– Пауль, как насчет того, чтобы полежать в гробу с осиновым колом в сердце? – я кивнула на симпатичный ящик, обитый бархатом, в котором вольготно расположился пластиковый вампирус вульгарис.
Блондинчик понял меня без дальнейших пояснений, непочтительно выдернув своего псевдосородича из посмертного ложа, и был немало удивлен. Твердыми в муляже оказались только пластиковые голова и руки. Все остальное, скрытое одеждой, было тряпично-мягким. Пауль, ничтоже сумняшеся, свернул местного Дракулу в валик и положил в изголовье вместо подушки. А потом, подхватив осиновый кол под мышку, улегся в гроб с невозмутимым видом.
Вот ведь! Упырь-упырь, а лучше всех устроился. Хотя… я стянула увесистый крест с шеи соседнего экспоната – архиерея, воздевшего персты в потолок. У другого церковника позаимствовала молитвенник и в довершение, выудив осиновый кол из загребущих объятий Пауля, пристроилась к гробу вампира.
А что, на табличке написано: «Средневековые методы истребления ныне почти исчезнувших рас», а на поверку – лишь один невинно убиенный упырь с предельно допустимой концентрацией осины в грудине. Надо же показать, как именно древо туда попало и благодаря кому. А то вдруг крайне продвинутые студиозусы, которые грибы только в Гугле найти могут, напрочь лишены воображения.
Осталось решить вопрос с Марио. Третьим в наш с вампиром междусобойчик он не вписывался даже не из-за композиции. Ему банально не хватало места. Зато под лапу грифона несчастный паренек уместился вполне, потеснив пластиковое изваяние.
Успели как раз вовремя.
Хранитель, чей характер оказался до жути сварливым, решил отыграться на инквизиторской братии и препирался с ними еще похлеще, чем с Паулем. Но спорить с блюстителями порядка – все равно что тушить огонь бензином. Хотя для стороннего наблюдателя, судя по специфическому диалогу, зрелище было отрадным. И все же створки надсадно заскрипели, и пятеро инквизиторов ступили за порог музея.
Забыв, как дышать, я уставилась в одну точку. Ею оказался стеснительно выглядывающий из импровизированной подушки палец вампирьего манекена. Желание пошевелиться и спрятать его в складки ткани было раздражающим до зуда в кончиках пальцев.
В зале меж тем слышался шелест, уверенные шаги, отзвуки голосов. Вдруг один из инквизиторов оглушительно чихнул. Я вздрогнула, вампир на мгновение открыл глаза. Но больше всех возмутилось такому резкому повышению децибел чучело нетопыря двуипостасного, прервавшего свой жизненный путь как раз во время метаморфозы. Тушка, опасливо закачавшись на крюке, сдесантировала на голову чихуна и тут же осыпалась трухой, подняв облако пыли. От этого коварного маневра инквизитор-аллергик зашелся кашлем и, пробормотав что-то своим коллегам, вышел вон. До моего же уха донеслось пренебрежительное:
– Говорил Густаву сходить к целителю, обновить заклинание, а он все тянул… Кстати, почему чучело превратилось в горстку трухи? Вроде же нормальное было…
– Некоторым из этих мумий по паре тысяч лет – держатся на одной магии, что предотвращает распад, – прогнусавил в ответ другой. – А мы все обвешаны амулетами, как бродячие псы репьями. Думаю, что чучело просто соприкоснулось с одним из заклинаний, что на Густаве, вот и превратилось в кучу пыли.
– Значит, поисковое заклинание применить не получится, – голос третьего инквизитора отдавал медью. И еще он принадлежал женщине. «Не иначе как она главная из преследовательского квартета», – мелькнула мысль. Слишком уж уверенно звучала фраза. – Иначе сейчас просто увязнем в слое пыли, а чуть позже в рапортах и объяснительных: почему умудрились уничтожить одну из ценнейших коллекций нежити.
– А как же преступница? Ее… – подал голос любитель говорить в нос.
– Она у нас все лето в ориентировках, и что с того? Сдается, через дня три, максимум неделю начальство о ней и вовсе забудет, – уверенно протянула командир.
– Почему? – обладатель надменных интонаций буквально озвучил мои мысли. Тоже было очень интересно: почему вдруг я резко стану неинтересна инквизиции?
– Потому что через два дня будет объявлено имя нового Распределителя. А от всей этой истории с обвинением Дейминго несет падалью.
Я все же не выдержала и чуть повернула голову, чтобы разглядеть эту странную защитницу.
– А может, нежелание поверить в виновность связано с личными мотивами? – поддел женщину высокомерный тенор.
Похоже, что кому-то женщина-начальник была серпом по бедренной мышце. Иначе с чего бы такое явное желание поддеть?
– Попридержи язык, Мигель. Ты хорошая ищейка, но паскудности твоего характера это не умаляет. Дейминго был мне наставником, когда я только начинала работать в инквизиции…
– Одно другому не мешает. Можно и работать, и личную жизнь совмещать, – нагло перебил надменный.
Он уже порядком стал меня раздражать. А вот тот, что гнусавил, помалкивал. Видимо, то ли он был самого низкого звания, то ли просто предпочитал держать нейтралитет.
– Я пока командир, об этом не стоит забывать, Мигель. К тому же и я могу припомнить… – она не договорила, но тот, к кому была обращена фраза, и так все понял.
Судя по тому, как оборвался этот спор, и обращению медноголосой, данная тема всплывала не единожды. И хотя капитан бравировала старшинством, отношения между напарниками были не строго уставными.
А вот меня почему-то кольнула ревность. Не та, что заставляет дрожать руки, застилает глаза пеленой и призывает задушить и соперницу, и изменщика. Нет. Просто неприятный осадок, от которого хочется поморщиться. Собственнический инстинкт, чтоб его. Хотя по отношению к прошлому он – самое глупое, что может быть в данной ситуации. Умом я это понимала. Но женщина всегда остается женщиной, и я была не исключением.
Меж тем командир продолжала:
– Сейчас осматриваем музей и двигаемся дальше. Не факт, что подозреваемая здесь. Ее магия хотя и чувствовалась, но в здании столько заклинаний намешано, что установить точные координаты – задача не из легких, а уж в первый день учебы, когда столько юных чародеев вокруг… их сила бурлит, как кипящий котел. Попробуй поймай в нем одну горошину. К тому же такую прыткую.
– Без подкрепления мы этот корпус прочесывать месяц будем, – подал голос гнусавый.
– Подкрепления не будет, – отрезала командир, – это мне ясно дали понять. Если на поимку этой шальной магички выделяли сначала чуть ли не двадцатку чародеев, то сейчас – только нас. Это ли не лучшее свидетельство, что подозреваемая уже не так важна?
Скептический вопрос повис в воздухе, а инквизиторы начали обход, обмениваясь короткими репликами.
На нашу с Паулем долю в качестве созерцателя достался тот самый надменный. Проходя мимо нашей композиции «Вампир умерщвленный», он лишь хмыкнул и двинулся дальше. А вот спина Марио чем-то приглянулась командиру.
– Надо же, как детально подошли к костюму манекена, – прокомментировала она, прищелкнув языком. – Все швы на рубашке выполнены вручную, да и фасон – прямо как в старину…
– Эстетствовать при исполнении? – уколол надменный голос.
– Обстановка музея располагает, – беззлобно парировала командир.
– Я нашел дверь! – раздалось гнусаво из дальнего конца зала. – Открытую.
Ответом стали бодрые удаляющиеся шаги. Я позволила себе выдохнуть. Пауль – зевнуть.
Марио, неуклюже выкарабкавшись из-под лапы, подошел к нам.
– Что будем делать, господа преступники? – обратилась я к товарищам по несчастью.
– Преступница, как я понял из разговора доблестных инквизиторов, тут одна, – хитро прищурился Пауль.
– Ну да, они же и подумать не могли, что у них не просто преступница, а клептоманка со специфическими наклонностями, которая вместо сувениров из исторических приключений тащит живые экспонаты.
Пауль от такого сравнения скривился, а Марио насупился.
– Ладно, – я подняла ладони вверх, словно сдаваясь на милость своих подельников. – То, что о вас не знают, – уже хорошо. Но все же вопроса это не отменяет. Что будем делать? Нам нужно спрятаться. Хорошенько.
– Как я люблю авантюры, – не к месту протянул Пауль, а потом, поймав наши с Марио озадаченные взгляды, пояснил: – Я от них молодею не только душой, но и телом.
А потом он резко сел в гробу, потянулся до хруста и осведомился:
– Думаешь, здесь симпатичные секретари?
– У тебя есть идея? – кажется, я начинаю понимать этого хитреца с полуслова. А вот Марио эта реплика изрядно озадачила.
– О да, – провокационно оскалился вампир.

Глава девятая
Французский академический

Париж, 1 сентября 2018 г. 

Обсуждение идеи Пауля было крайне интересным, но вопрос спасения своих шкур от инквизиторского ока – насущным. Примитивные инстинкты победили тягу к знаниям, и мы, не сговариваясь, ретировались из музея.
Как ни странно, страж выпустил нас без каких-либо возражений, лишь в спины прилетело ворчливое:
– Как хорошо, что это мужское заведение. Не приведи Творящий миры, в этих стенах будут учиться женщины: перед их хитростью и изворотливостью бессильно любое высшее образование.
Вампир от услышанной фразы просиял, да и Марио гордо поднял нос: дескать, лишь мужчинам дано познать науки. Удел же женщин – уловки. Шовинисты, в свои дремучие века не познавшие гендерной революции. Хотя… сдается мне, что одна из причин, почему в институте, из которого я некогда сбежала, царили такие жуткие нравы, кроется в том, что для мужского сознания во все времена хорошая жена – это всегда лишь тень мужа. Мало кто из представителей сильной половины согласился бы, чтобы его благоверная затмевала его умом, активностью, деловой хваткой. Прощалась и поощрялась в этом списке лишь красота. Ею дозволялось блистать. Взрастить же внешне смиренный идеал проще в условиях, когда вокруг царят патриархальные устои. Из девушки, выросшей в современном обществе и вобравшей в себя с воздухом азы феминизма, сделать это гораздо труднее. Именно поэтому аристократы от магии предпочитали выпускниц Института благородных чародеек.
Мне стало интересно. Если девушек воспитывали в духе подчинения, то как дело обстоит с юношами в кадетском корпусе?
Мы шли по широким светлым коридорам. Пластиковые окна, жалюзи и римские шторы, современная живопись… сдается мне, с методикой обучения кадетов тут все иначе. Гораздо прогрессивнее, что ли. Как оказалось чуть позже, мои предположения были верны.
Мы остановились перед дверью, не отличавшейся от своих товарок ничем другим, кроме лаконичной таблички: «Приемная». Не сказать, что в коридоре при этом не было ни души. Но и сплошного потока тоже не наблюдалось. Лишь несколько встречных кадетов и пара преподавателей.
Пауль остановился перед дверью, тряхнул головой, отчего его волосы рассыпались по плечам, небрежно распахнул рубашку и решительно взялся за ручку двери.
– Досчитайте до трехсот и входите, – хитро улыбнулся он и шагнул за порог.
Марио недоуменно взглянул сначала на меня, потом на дверь и нахмурился. Вообще, этот замкнутый паренек импонировал мне своими рассудительностью и выдержкой. Я в его возрасте была куда более инфантильной и порывистой… Хотя, если бы меня мой дядя запихнул на костер, а родители ему бы даже помешать не пытались, тоже быстро бы повзрослела. А еще возненавидела бы всех и вся… А этот Марио – держится. Пока я размышляла, объект моих дум прокашлялся и тихо спросил:
– А что Пауль там делает?
Все же пережитое пацаном не искоренило любопытства. Улыбнулась.
– Думаю, совершенствует то, что сейчас принято называть пикапом. А попросту – соблазняет, – решила просветить парня.
Банальная фраза заставила уши юноши заалеть. Его дыхание чуток участилось, а на лице появилось выражение брезгливости.
– Что тебя смутило? – решила спросить прямо, поскольку реакция Марио меня немного озадачила. Понимаю, что казановистое поведение Пауля далеко от нравственности, но все же Марио не мог не знать, откуда дети берутся. Или мог?
– Мужеложество, – через силу все же выдавил из себя собеседник.
От такого однозначного вывода я подзависла. Нет, Пауль, конечно, был ходок не только до дамского полу, но все же так решительно утверждать о том, что за дверью мужчина…
– А при чем здесь нетрадиционная ориентация, в смысле мужеложество?
Иногда, чтобы дать правильный ответ, необходимо отвечать вопросом на вопрос.
– Ну как же. Обычно секретари – это уже мудрые мужи, намного реже – расторопные юноши…
И тут до меня дошло, что на одну и ту же ситуацию мы с Марио смотрим с точки зрения разных эпох. В его время говорили: «Дамам место», – имея в виду кухню и постель. Мальчишка и помыслить не мог, что ныне большинство секретарей – женского пола.
– Знаешь, за те пару сотен лет, что мы перескочили, мир разительно поменялся.
– Исчезли взятки, борьба за власть и воцарились добро и справедливость? – въедливо уточнил парень, показав тем самым зубы и припомнив мне причину, по которой он мне понадобился.
Мысленно посчитала до трех, успокаиваясь, чтобы не наговорить лишнего. Все же этот парень золото, когда молчит. Но стоит ему открыть рот – способен довести меня до белого каления на раз. И это он еще молодой… а что будет лет через двадцать, когда заматереет?
– Нет, увы, коррупцию все так же не победить, с ней можно только договориться. Политика и ныне – средоточие властолюбия и корысти. Добро, чтобы быть добром, должно уметь отвечать на пощечину хуком слева. И все же мир поменялся. Хотя бы в бытовом плане.
Не знаю, сколько бы мы еще проговорили, потеряв счет времени, если бы не высунувшаяся растрепанная голова Пауля.
– Чего застыли? – осведомился вампир. – Быстрее входите!
Упрашивать нас не пришлось. В приемной же нас ожидало непередаваемое зрелище: за пять минут из солидного и строгого кабинета устроить гнездо похоти и разврата мог только Пауль. К слову, вампир в данный момент был облачен в костюм Адама, прикрывая самое дорогое папкой с бумагами.
Дама, еще недавно бывшая воплощением чопорности (судя по небрежно брошенному на стол наряду, состоявшему из длинной черной юбки и глухой блузы с жабо на старинный манер), возлежала на кресле в весьма интригующей позе. Ее затуманенный взор был прикован к Паулю, а прерывистое дыхание и капельки пота свидетельствовали, что реактивный процесс соблазнения завершился к взаимному удовольствию.
– Горячая штучка! – одобрительно протянул вампир, делая шаг навстречу своей нечаянной любовнице.
Марио же застыл столбом посреди кабинета, не зная, как реагировать на происходящее. Наверное, если бы парнишка увидел ожидаемую сцену мужской любви (Марио так до конца мне и не поверил, что мир изменился), был бы не так удивлен. Вид же обнаженной эльфийки, чья раса испокон веков презирала разнузданность, считала занятие любовью животным инстинктом, а некоторые высокодуховные представители умудрялись продолжить род (то бишь обменяться генетическим материалом) при поцелуе у алтаря, вызвал у парня шок.
Меня же заботило другое:
– Она точно ничего не вспомнит?
– Да. Хоть мне и недоступна иная магия, убеждать я умею, особенно если собеседник находится близко и горизонтально, – спошлил Пауль и протянул мне папочку. – Вот. Здесь список всех зачисленных на первый курс.
Я, не обращая внимания на вампира, весьма напоминавшего по степени экипированности классическую статую Аполлона с фиговым листочком, углубилась в бумаги.
– Вписывай наши имена, – поторопил меня клыкастик. Мои чары хоть и могут обойти любой амулет и ментальный блок, но недолговечны.
Я схватила шариковую ручку и попыталась сделать запись. Не тут-то было.
– Зачарованный пергамент, – пояснил вампир, меж тем впрыгивая в штаны. – На нем только пером и эрсарскими чернилами можно что-то вывести. Зато и появившееся на пергаменте сразу дублируется во всех документах.
Я поискала глазами чернильницу. Стоит ли говорить, что между органайзером и экраном монитора она весьма выделялась. Схватив перо, нацарапала внизу имена: Пауло Реньер и Марио Сарло (все же решила указать вторую фамилию парня, по материнской линии). А вот с собственным наречением призадумалась на пару секунд, а потом уверенно вывела на итальянский манер: Люций Россо, подразумевая под фамилией искаженную до неузнаваемости национальную принадлежность.
Чернила вспыхнули золотом, а затем почернели и стали неотличимы от надписи обычной гелиевой ручкой.
– И это все? – недоверчиво протянул Марио, пришедший в себя.
Вампир утвердительно кивнул, а я бросила взгляд на монитор.
– Нет, еще не все, – на экране была открыта база данных. Магия магией, а достижений цивилизации это заведение было не чуждо. – Я сейчас.
Уселась на место секретаря и начала споро вбивать данные. Конечно, капитальной проверки наспех склеенная легенда не выдержит, но на пару суток должно хватить. Это лучше, чем скрываться по вентиляционным шахтам. Как говорится, спрятанное на виду увидеть тяжелее всего. А студенты всегда на виду.
Пока заполняла графы и вбивала эфемерные данные, Пауль и Марио не теряли времени даром и привели эльфийку в более-менее пристойный вид. При этом вампир безуспешно пытался скрыть улыбку, а будущий Распределитель – смущение.
– Все, она сейчас очнется! – выдохнул Пауль. – Сажаем ее в кресло.
Успели как раз вовремя. Едва водрузили секретаря на место, как дама начала открывать глаза. Уйти из кабинета мы уже не успевали, поэтому застыли тремя покаянными истуканами. Эльфийка проморгалась, поправила жабо и подтянула очки на переносице указательным пальцем.
Пауль, не давая ей прийти в себя, заговорил, словно продолжая некогда начатую речь:
– …Вот я и говорю, что мы немного опоздали на вступительную часть и хотели бы знать, куда нам следует направиться… – неопределенно закончил он.
Ответом стал суровый взгляд. Я все так же пребывала в балахоне, скрывавшем не только весьма специфический наряд «джинсы в кляре», но и большую часть лица. Видок Пауля и Марио тоже был далек от традиционного. Но секретаря это не смутило. Она лишь поджала тонкие губы и осведомилась об именах столь безалаберных кадетов. Услышав требуемое, споро застучала наманикюренными пальцами по клавишам. В это время дверь за нашими спинами распахнулась. При виде вошедшего секретарша поспешила подняться:
– Господин ректор… – начала было она, но была остановлена царственным: «Позже, госпожа Аурелия».
У меня же по спине пробежал холодок: как, однако, мы вовремя успели.
Эльфийка, после того как ее непосредственное начальство оккупировало соседний кабинет, не иначе как из вредности, добрых полчаса искала что-то в недрах компьютера, пока у меня окончательно не затекли ноги. Наконец она выдала бесценную информацию, которую я знала и так, поскольку сама же ее и вбивала:
– Ваша комната номер тринадцать. Сейчас необходимо пройти к коменданту общежития и получить пропуск. Затем к заведующему хозяйственной частью для получения формы и в библиотеку – за книгами.
Выдав тираду, эльфийка вновь углубилась в работу. На этот раз в какие-то магические свитки, напрочь игнорируя нас.
Ничего не оставалось, как покинуть кабинет. Едва мы оказались за порогом, Пауль не выдержал:
– Ели бы не предыдущие полчаса, пять минут в объятиях этой крошки показались бы мне прекрасными.
– Почему? – непонимающе уточнил Марио.
– Какой же ты еще наивный… – глубокомысленно протянул вампир. – Заниматься любовью нужно органами, предназначенными для этого природой. Мозги же для этого не приспособлены. Поэтому пара мгновений сладострастия с той эльфийкой не стоят последующего интеллектуального изнасилования…
– Судя по всему, поговорка «Человек, как вино, – чем больше выдержка, тем он благороднее» не про тебя, Пауль, – протянула иронично.
– Что ты можешь знать о мужском благородстве? Ты же не мужчина, – парировал Пауль. – Ибо мы можем смириться с любыми женскими недостатками: полнотой, незнанием этикета, глупостью и чрезмерным умом. Со всем, кроме прескверного характера. А у этой эльфийки он именно таков.
– Пошли уже, знаток женских душ, – я устало махнула рукой. – У нас в запасе чуть больше суток, чтобы все успеть.
Комната номер тринадцать оправдала свою нумерацию: восемь коек и пять соседей соответственно. Не дортуар, конечно, на тридцать две персоны, но все же о личном пространстве и уединении можно было забыть. Двухъярусные железные кровати и наглые соседи на оных наличествовали.
– О, вот теперь полный комплект, – весело протянул один из кадетов, едва мы переступили порог.
Это был зеленый здоровенный гоблин, ухмылявшийся от уха до уха. Он восседал на нижней койке в одних штанах, выставив на всеобщее обозрение накачанный пресс и прочие мускулюсы. Сомневаюсь, что красовался – барышень же здесь вроде как быть не должно. Скорее для морального подавления сокомнатников. Хотя на кой гора накачанных белков, если решающее слово за магическим резервом и умением с ним управляться?
Пауль словно прочитал мои мысли и на ультразвуке прошептал:
– Похоже, наш новый сосед из тех, кто считает, что глубина женской мысли измеряется глубиной декольте, а мужская сила – в разогнутых подковах.
– А на самом деле в чем? – заинтересованно протянул высокий и нескладный юноша, стоявший у окна и хитро щурившийся.
Вот уж слух, прям как у оборотня.
Пауль, не растерявшись, хмыкнул и, походя оккупируя нижнюю свободную койку, бросил:
– А это смотря кто меряет и с какой целью. Для одних – это число карат, для других – дюймы, для третьих – единицы магического резерва…
Остальные кадеты, не обладавшие столь тонким, как у сухопарого, слухом, недоуменно воззрились на вампира и на нас с Марио заодно.
Мне такое пристальное внимание напоминало сквозняк: желания убежать из комнаты нет, но хочется побыстрее ликвидировать. Пацан же зыркал по углам, не поднимая взгляда, явно чувствуя себя крайне неуютно.
Пауля ситуация ничуть не смутила. Он растянулся на койке, нарочито зевнул, демонстрируя клыки, потянулся и соизволил представиться:
– Пауло. Вампир, родился в 1691 году в Италии, но последние пару веков пролетели мимо меня. Я лишь недавно выбрался из гроба, так сказать.
Кто-то протяжно присвистнул, а все тот же тощий русый кадет с россыпью веснушек заявил в пространство:
– А не врешь?
– За свои слова отвечаю даром, – сказал, как припечатал, Пауль, а потом вернул бумерангом вопрос и даже интонацию: – Сам-то кто?
– Ну, если отвечаешь… – и после паузы тощий шутовски поклонился, представляясь: – Майк. Менталист. Мы с тобой соотечественники. Хотя я и младше тебя. А это Берг. Он стихийник, Ауф у нас – подающий большие надежды порталист, Тадеуш – алхимик, Сей – некромант.
Он поочередно кивал на парней в комнате. Я сделала про себя заметку, что гоблин, судя по имени, шляхтич. А вот то, что среди нас есть специалист по копанию в мозгах, стало неприятным открытием.
– Люций. Родился в Монголии, – ляпнула я первое попавшееся, стараясь добавить в голос баску.
Родину выбирала таким образом, чтобы никто из присутствующих толком не знал – где это. Расчет оказался верен: на лицах как кадетов, так и моих спутников отразилась усиленная работа мысли. Я искренне надеялась, что никто из присутствующих не знает не только, как выглядят монголы, но и не задумается над моим именем, весьма экзотичным для азиата, поскольку, судя по европеоидной внешности сокомнатников, назови я страну Старого Света – велика вероятность напороться на «земляка», а национальную суть стран обеих Америк я познала лишь по могучей культуре мыльных опер далекого детства. Так что Монголия в этом плане была терра инкогнита. Загадочнее ее только Бахрейн, о котором известно лишь, что он есть.
Наконец тот, кого представили как Берга (к слову, своему медвежьему имени он ничуть не соответствовал, будучи невысоким, упитанным до состояния мячика, в очках, парнем с коротким хвостиком волос мышиного цвета), подал голос:
– Это где-то в Африке?
– Нет, это в Латинской Америке, – тут же уверенно возразил юный демон Ауф, заставив меня фыркнуть.
Впрочем, шляхтич-гоблин меня поддержал, мотнув головой и недовольно рыкнув:
– Все у тебя в Америке, либо в твоей родной, либо около. Монголия в Азии!
Ого! Судя по этой короткой реплике, национальная неприязнь здесь цветет махровым цветом. И что поляк с этим самоуверенным дитем Штатов не поделили? А вот то, что зеленый здоровяк оказался в интеллектуальном плане подкован – еще одно неприятное открытие.
– А дар-то у тебя какой, монгол? – презрительно протянул Тадеуш.
– Порталист, – не стала уточнять, что порталы бывают не только пространственные, но и временны́е, и перевела тему, кивнув на Марио: – А этот не по годам одаренный вероятник.
– А он сам язык проглотил? – подколол тощий.
– Нет, – буркнул будущий великий Распределитель, сверля меня взглядом за непрошеную помощь в представлении его персоны. – Марио Сарло. Я родом из…
Мелькнула мысль, что сейчас отрок ляпнет что-то похлеще, чем моя «Монголия», и я поспешила перебить:
– Столь глухой рыбацкой деревушки в Сардинии, что скорость Интернета там один килобит в секунду.
Марио сути реплики не понял, но на всякий случай обиделся на меня. Зато пятеро аборигенов понимающе заулыбались. Я же чувствовала себя крайне нелепо: если в девичьем коллективе хотя бы примерно представляла, как себя вести, то здесь, в абсолютно мужском царстве…
Я смотрела на юных магов: их расслабленные позы, цепкие взгляды… – это игроки, для которых любое достижение в учебе ли, в последующей ли службе – приз. И я в их коллективе – тоже игрок, а значит, церемониться со мной не будут. Нет, перспективы дружбы как таковой это не отменяло: не разливался в комнате аромат подлости и интриг, как в женском институте, но и мужское приятельство весьма отлично от женских теплых посиделок за чашкой чая и задушевных разговоров обо всем.
Подколы, фразы, которые умный переведет в шутку, а дурак не полезет с кулаками, рукопожатия, после которых немеет кисть, – для этих фабрик тестостерона норма. Женская же природа такова, что подобные выпады представительницы прекрасной половины могут принять за оскорбление даже от самых близких.
Мужчины в этом плане иные: подраться до сломанных ребер, а потом, лежа рядом в палате интенсивной терапии, ухохатываться и брататься – вполне.
В этом плане позавидовала Марио – пусть он и родом из прошлых столетий, хоть и самый младший здесь, но психология у него типично мужская.
Возникшая после моей реплики пауза не несла напряжения, но еще мгновение – и наверняка у кого-то из кадетов сорвется очередной вопрос, поэтому, чтобы заполнить паузу, решила воспользоваться советом: не знаешь, что говорить, – делай! Ну и сняла крест с шеи, бросив его на верхнюю койку, что была над Паулем.
Украшеньице уже изрядно натерло мне шею, да и клонило к земле в лучших традициях вериг, но все же последующего я никак не ожидала. Цепь с крестом упала на койку с глухим бряцаньем, а затем ложе подтвердило истину: где работает закон подлости, там отдыхает теория вероятности. Второй ярус начал проваливаться на голову лежащего вампира.
Последний среагировал моментально, скатившись с кровати и выдав на-гора несколько специфических итальянских изречений, весьма далеких от крылатой латыни, но эмоциональных.
– А я думал, будет веселее… – протянул порталист. Когда на верхнюю заселялся Берг – криков и даже визга было…
Я представила, сколько бы визга было, полезь я сама на второй ярус… Руки так и зачесались, прося скальпеля. А что, кастрация – процесс быстрый, зато эффективный.
Марио сглотнул, а Пауль, сидя уже на полу… расхохотался:
– Ну, вы даете! Я в первое мгновение подумал, что на меня крышка гроба опускается, – выдал вампир, утирая слезу и так выразительно сверкая клыками – прямо гюрза на выгуле, что даже я передернула плечами.
Сокомнатники тоже сообразили, что с представителем столь малочисленной, но опасной расы шутить надо поаккуратнее, а Пауль решил добить:
– Хорошо, что хоть там я лежал, а не Люций. Он у нас парнишка нервный, разволнуется, как выдаст портал и закинет всех нас туда, откуда при всем желании выбраться не удастся.
– Я могу мгновенно телепортироваться, даже падая в жерло извергающегося вулкана, – гордо протянул Ауф, дернув хвостом.
– Лучше поверь мне на слово, демон, – протянул Пауль и напустил загадочности: – Есть такие места, из которых даже ты не выберешься…
Я же, кашлянув, резко перевела разговор в другое русло:
– А где здесь форму получают?
Гоблин, как самый смекалистый (видно, не только горы мышц были у этого Тадеуша, но и мозги), решил, что связываться с новичками пока не стоит, и поддержал тему, доходчиво и подробно объяснив, как получить предметы гардероба, обусловленные уставом.
Развалившуюся кровать, уходя из комнаты, проигнорировали как я, так и Пауль, благородно оставив решение проблемы сломанного имущества на инициаторов забавы. Марио было оглянулся в растерянности, но потом поспешил за нами следом.
Иногда процесс похода в указанном направлении гораздо интереснее, чем сама цель экспедиции. Так оказалось и в нашем случае. Поплутав по коридорным лабиринтам, мы таки нашли кастеляна. Им оказался столь сварливый и желчный тип, что, не будь он обладателем игрек-хромосомы, характеристика «старая дева» сидела бы на нем, как влитая. Будучи женатыми, представители этой породы доводят своей диванной тиранией супруг до нервного тика, но чаще – это бирюки, вещающие миру на каждом углу о бабской глупости и мужском превосходстве.
Ткнув своими длинными, тонкими, паучьими пальцами в строки, где мы должны были расписаться, этот типус ушел в недра кладовой. Впрочем, вернулся довольно быстро и, сверившись с именами, выдал каждому из нас по три комплекта формы: парадный, повседневный и полевой, а также баул, проходивший по списку «мешком с вещами для личной гигиены». Открыв его, первое, что увидела, – фляжку. Видимо, она была предметом первой необходимости, раз ее поместили на самый верх.
– Можете примерить форму за ширмой. Если мала или велика – обменяю сразу же. Завтра уже не приму, – проскрипел кастелян.
Вошла в кабинку и только тут поняла: накидка все же до этого момента удачно скрывала половую принадлежность, но вот сорочка и куртка на молнии весьма отчетливо обрисовывали, как говорят анатомы, все «вторичные половые признаки».
Решение пришло при взгляде на плащ: широкий, сшитый из плотной ткани. Звуки рвущейся материи были столь интригующими, что Пауль даже заинтересовался, в чем, собственно, дело?
Ответ, что дело в древнейшем и первейшем из пищеблоков, заставило вампира на некоторое время озадачиться, а потом беспардонно заглянуть за ширму. За что и получил по своему варваристому от любопытства носу шевроном. Зато забинтовать грудь удалось почти до плоского состояния, благо природа не одарила меня столь же щедро, как мадам Грицацуеву. У оной, помнится, по высказыванию Оси Бендера, были «и арбузные груди и обухом нос». В общем, мой второй размер апофеозом мужских мечтаний не являлся, чему я ныне была несказанно рада.
Мешковатые штаны скрыли излишние округлости, на которые столь падки приключения, а куртка после бинтования сидела вполне прилично.
Критически взглянула на себя в зеркало. Среднего роста, средней комплекции, вот только лицо слишком миловидное для парня. Отсутствие кадыка и щетины тоже не шло в зачет мужественности. Но хуже всего были волосы. Когда мы со свекром ступили на итальянскую землю, моя короткая прическа являлась типично женской: каре и длинная челка. Шевелюра, выкрашенная в черный цвет, в отличие от природной русой, успела отрасти и сейчас радовала светлыми корнями.
Кое-как собрав волосы в хвост, спрятала их под фуражку, понимая, что это временная мера, и вышла из примерочной.
– Все устраивает? – осведомился платяной хранитель.
Оглядев Пауля, явно красовавшегося в парадной, и Марио, поводящего плечами в повседневной, как и у меня, куртке, ответила за всех нас:
– Вполне, – а потом все же решила добавить: – А не подскажете, где можно взять машинку для волос?
Кастелян слегка удивился:
– Обычно об этом спрашивают через месяц-два. Не раньше. Когда начинаются практики, подъемы по тревоге, тренировки, приближенные к боевым условиям, марш-броски. Тогда-то многие кадеты и начинают осознавать, что длинные хвосты и косы не стоят нарядов за опоздание, а тем паче оторванной головы: нежить так и норовит цапнуть за длинную косицу, а файерболы хорошо горят в развевающейся шевелюре, – мечтательно закончил он.
Впрочем, машинку во временное пользование выдал, при этом почему-то косясь на Пауля. Может, оттого, что у вампира среди нас были самые длинные и шикарные локоны, к тому же медового оттенка, столь любимого представительницами слабого пола, и кастелян им просто позавидовал. А что? Женская же зависть бывает, почему не наличествовать мужской?
Не на Марио же, щеголявшего сальными курчавыми патлами, зариться. Причем последние были столь спутанными, что я подозревала: в неравном бою меж вихрами будущего Распределителя и машинкой для стрижки первой падет чудо технической мысли.
Поблагодарив этого кастеляна за его дар и заверив, что вскорости вернем бесценный прибор, мы удалились.
Спустя некоторое время я вновь стояла перед зеркалом. На этот раз уже в мужском туалете. В отражении за моими плечами, как ангел и демон, стояли вампир и Марио. В руках жужжала машинка. Женщине становиться прекраснее бывает тяжело физически. Одни фитнес, эпиляция, диета чего стоят. Но превращать себя в уродину гораздо труднее. Хотя в этом случае терзания зачастую носят лишь моральный характер. Вот и я, проводя машинкой по голове, чувствовала себя скверно. С каждым разом лысина становилась все больше, а на плечи мне опадали пряди. Гладко выбритая голова с белой кожей казалась непривычно легкой. Зато теперь, в форменной одежде, со стрижкой «под ноль» и плоской грудью, мой пол нельзя было однозначно идентифицировать. Усмехнулась: в этом заведении я, наверное, была первым курсантом ранней степени беременности. Хотя хорошо уже то, что срок еще небольшой и не видно округлости в области талии. На таком сроке длина зародыша, насколько я помнила из курса эмбриологии, чуть больше сантиметра, а аура, которая немногим больше ее физического носителя, по размерам должна быть с вишенку. Так что ни магическое, ни обычное зрение не должно было выявить особенности моего интересного положения. Если, конечно, не напорюсь на целителя. Представителей этой братии не проведешь.
С такими невеселыми мыслями отложила машинку и провела рукой по макушке, а потом обратила взор на Марио. Парень, словно прочитав мои мысли, сделал шаг назад и категорично выставил раскрытую ладонь вперед:
– Нет-нет… я… даже не думай!
– Что это с ним?
Признаться, такой категоричной реакции я не ожидала. На костре пареньку, значит, сгореть не страшно, а расстаться с шевелюрой в стиле видавшей виды мочалки – ни в жизнь.
Пауль задумчиво потер подбородок, глядя через зеркальное отражение то на меня, то на Марио.
– Полагаю, что нашего спутника столь поразила твоя метаморфоза, что его охватило душевное смятение, – иронично, паясничая, начал он, но, видя, как я тихо начинаю закипать, держа в руках работающую машинку, быстро добавил: – В его времена наголо брили насильников и выжигали здоровенное клеймо на лбу и затылке. Чтобы видно было, так сказать, со всех сторон.
Марио во время просветительской речи вампира медленно пятился к противоположной от меня стене. Печально усмехнулась: вот она – гибкость человеческой психики. Когда думаешь, что жить тебе осталось от силы пару минут, банальные вопросы, такие как внешность, перестают интересовать. Но стоит только в сознании укорениться мысли, что кончина откладывается, как еще час назад незначительные мелочи вдруг становятся архиважными.
Я окинула взглядом щуплую фигурку паренька и поняла, что, несмотря на его полную противоположность упитанному борову, кое-что сходное с хряком у него есть: если решишь обрить и того и другого, визгу будет много. Посему попыталась проявить дипломатию:
– Марио, – начала было, – ты же понимаешь, что мы сейчас в другом времени…
Вампир, как оказалось, был существом гораздо более практичным и черствым, нежели я, поскольку отринул старания парламентера и коварно подкрался сзади, скрутив руки парню.
Крика не было. Была разорвавшаяся звуковая граната, причем такая, что я справедливо опасалась оглохнуть на оба уха. Пауль страдальчески морщился, но терпел.
В результате через некоторое время мы с Марио радовали мир одинаковыми прическами, а блондинчик – фингалом.
Пацан, злой на нас обоих (полагаю, что в списке на месть мы с вампиром занимаем почетные второе и третье места после вероломного дядюшки), хранил гордое молчание. Насупленный, он шагал следом за нами, изредка шмыгая носом.
Машинку вернули кастеляну, который, принимая дар, глумливо ухмыльнулся.
После смены имиджа пришлось еще посетить и хранилище знаний, где нас озадачили тремя кипами книг. Заполнив формуляры, мученически воззрилась на макулатурный Эверест. Вопрошать вселенную, как я подниму, а главное, дотащу все это, было бессмысленно.
Полагаю, что, услышь мой стон библиотекарь, ответ был бы однозначно ехидным: «Что это за кадет-хлюпик, который не может донести даже собственные учебники?»
Я обошла стопку с одной стороны, потом с другой, примериваясь к ней, как цыган к еще не украденной лошади, и когда уже была готова потянуть за удила, в смысле схватить эту груду, Пауль быстрым движением стянул сверху пару талмудов.
На этом его джентльменский порыв закончился, ибо бумажную добычу он положил поверх стопки кряхтящего от натуги Марио.
К слову, учебники по размерам и виду являлись истинным воплощением мечты киллера: тяжелые, большие, увесистые. Такими по темечку аккурат стукать. Никакой дубины не надо. Минимум – сотрясение, максимум – рандеву с апостолом Петром.
Марио, задохнувшись от возмущения, прожег клыкастика взглядом и уже было открыл рот, чтобы высказать все, что думает по этому поводу, но то ли вспомнил об объявленном нам бойкоте, то ли не нашел умных слов… В итоге так и закрыл его, не произнеся ни звука, на манер глубоководной обитательницы.
Пауль, видя реакцию мальца и вспомнив, что против произвола тот сражается отчаянно (фингал как раз расцвел во всей красе), произнес:
– Марио, умеешь ты уговаривать, – и сцапал еще пару моих книг уже себе.
После этого стопка перестала напоминать Джомолунгму, и я смогла ее не только поднять, но и пронести с десяток метров эту кладезь боевой магической премудрости.
При этом мне в нос упирались корешки книг и учебных пособий. Некоторые имели весьма интригующие названия: «Пульсарометание», «Стратегия и тактика при охоте на болотную нечисть», «Фигуры высшего пилотажа для драконов», «Основы медитации. Ритуальное подвешивание». Но больше всего поразил «Топографический кретинизм боевых магов. Методы экстренного лечения». Заголовок отражал всю глубинную суть пособия, а заодно и честное мнение автора о способностях некоторых курсантов. А чтобы кадеты не прошли мимо столь интригующих книг, на некоторых из названий вспыхивали языки пламени, иные постоянно меняли свою форму и размер, напоминая шагреневую кожу, у третьих буквы на корешках то блекли, то наливались светом, то индевели.
Идти до комнаты пришлось довольно долго. И это было бы половиной беды. Совершенной, и оттого вдвойне неприятной неожиданностью стала встреча с тройкой инквизиторов. Четвертый отсутствовал: видно, так и не сумел справиться с приступом аллергии. Да, в музее лиц увидеть не удалось. Но в последнее время у меня на эту братию нюх обострился донельзя. Прямая осанка, серый, цеплючий взгляд, какая-то неуловимая казенность в чертах лица. С таким выражением не сочувствуют сиротам, не открывают сердце чужой боли, не проявляют участие. Было в этих троих что-то от киборгов, очеловеченных, но без душевной сути, что ли.
Скользнула взглядом по командиру тройки. Высокая, с чуть резковатыми, но притягательными чертами лица, стройная, подтянутая. Такая бы с легкостью покорила подиумы Милана и Парижа, если бы задалась этой целью. И еще поняла одно: с Лимом у них были не просто служебные отношения. Не знаю, откуда появилась эта уверенность, на чем она была основана… интуиция чистой воды. В душе начала расцветать ревность.
Закрыла на мгновение глаза, стараясь спрятать чувства в самый дальний угол, подавить их, как иные мздоимцы душат голос совести весом тяжелых кошельков. Твердила про себя как мантру: «Я – лишь белковое тело. Мне чужды любовь и ревность. Я – машина, для которой важен лишь точный расчет». Сейчас как никогда мне нужен был полный контроль над собой, поскольку идея, возникшая в голове при виде красавицы-инквизиторши, была самой сумасшедшей из всех, что когда-либо рождала моя бедовая фантазия.
Троица инквизиторов поравнялась с нами, что-то оживленно обсуждая. К этому времени я уже сумела справиться с приступом эмоций и постаралась изобразить рассеянный взгляд, скользящий по стенам. А вот Марио при виде стражей застыл соляной статуей посреди коридора. Пришлось двинуть его локтем, при этом шипя на ухо:
– Мы обычные кадеты, каких здесь сотни…
Парень медленно моргнул и отмер. Инквизиторы лишь мазнули по нам взглядами и прошли дальше. Мы, не сбавляя шагу, двинулись вперед. Но лишь до того момента, пока стражи не скрылись за углом.
Едва их спины исчезли из поля зрения, я с фразой: «Подержи немного», – всучила свою кипу учебников Паулю, отчего вампир ощутимо зашатался, и припустила следом за инквизиторами. Вернее, за одной – той самой медноголосой красавицей, искренне надеясь, что я не ошиблась. Иначе не разыграть мне задуманной партии, не разыграть…
Бесшумно, со всей возможной прытью добежала до угла коридора и затормозила, пытаясь выровнять дыхание. Фуражка съехала набок, грозясь и вовсе десантироваться на паркет. Осторожно выглянула, наблюдая, как три фигуры минуют переход.
Вдруг инквизиторы остановились у одной из дверей. Невысокий, но полный чувства собственного величия, которому мог бы позавидовать Бонапарт, мужчина что-то бросил своим коллегам и, взявшись за ручку двери, потянул ее на себя. Подумалось, что именно этот страж, столь сильно смахивавший на революционера-корсиканца, и есть обладатель надменного голоса.
Судя по кивкам, инквизиторы распрощались на время со своим аристократическим товарищем. Выглядело расставание в духе светского раута, разве что поклонов не предвиделось.
Я так увлеклась разведкой, что абсолютно забыла о действительности. Оттого рука, которую неизвестный положил мне на плечо, заставила ощутимо вздрогнуть. Вскрикнуть не успела по той лишь причине, что рот мне предусмотрительно зажали ладонью.
– Нечестно самой развлекаться, при этом оставляя друзей тонуть в пучине скуки, – насмешливый шепот Пауля позволил облегченно вздохнуть.
Вампир убрал руки, чем я незамедлительно воспользовалась, полушепотом дав емкую анатомическую характеристику его поступку. Марио, услышав истинно русское выражение, которое транслингва на этот раз почему-то удосужилась перевести (не иначе, по закону подлости), густо покраснел. Ну да, медики к одной ягодичной мышце могут подобрать с десяток тривиальных синонимов, а уж к нежно лелеемому мужчинами достоинству…
Спустив пар, оглядела неунывающую парочку – вампира и будущего Распределителя. От их былой вражды не осталось и следа. Даже их руки, полностью свободные от недавней ноши, сейчас одинаково упирались в бока. Поразительное единодушие, подтверждающее мое жизненное наблюдение: женщина способна не только рассорить двух мужчин, бывших до этого лучшими друзьями, но и помирить злейших врагов, если те вознамерились ей отомстить.
– Значит, вы решили идти за мной?
Лысая макушка и блондинистая шевелюра почти синхронно кивнули. И я задала второй, очевидный и оттого глупый вопрос:
– И решения не измените?
Хотелось выразиться точнее: «И от вас не отделаться?» – но вовремя смягчила формулировку, однако не интонацию. Поэтому подтекст чувствовался явно, как тонкий привкус протухшего мяса, душок которого никакие специи не перебьют.
На этот вопрос Пауль лишь нагло улыбнулся, а Марио решительно поджал губы. Все с ними ясно! Вон, даже озаботились ликвидацией учебных пособий. Последнее мой взгляд выхватил случайно. На колонну из трех комплектов книг опирался полный рыцарский доспех. Причем композиция выглядела столь гармонично, что даже сразу не бросалась в глаза, в отличие от ярко-розового, в стиле Барби, плюмажа, что украшал кованый шлем. Но заинтересовал меня даже не внушительный пучок перьев кислотного цвета (подозреваю, что за такой окрас нужно благодарить шаловливые руки кадетов). Меч, что покоился в ножнах, был на диво соблазнительный.
Быстро подойдя к латам, я потянула на себя рукоять средневековой орясины. Ожидала, что поднимать придется, по меньшей мере, килограммов шесть железа. Каково же было мое удивление, когда из ножен показался огрызок клинка, не больше ладони длиной.
С запозданием подумалось: «Хорошо хоть настоящий, а мог бы быть вообще муляж».
Зато Пауль, изображая из себя сноба и занозу по совместительству, прокомментировал мои мародерские действия:
– Похищение высокородной особы, обман честного населения, неповиновение стражам, освобождение преступника с места казни, а теперь еще и воровство исторической реликвии… Синьора, вашим противозаконным деяниям нет числа.
Огрызок своей пафосной речи он проговорил уже практически на бегу, догоняя меня. Я же не собиралась терять время на разглагольствования, а поспешила за командиром инквизиторского трио.
Впрочем, и эту едкую реплику клыкастого засранца не оставила без внимания, бросив через плечо:
– Насчет обмана честного населения могу поспорить. Ту барышню в леопардовых лосинах с лысым котом не я соблазняла…
Марио, что не отставал от нас с вампиром, лишь повертел головой и тихо уточнил:
– Так ремесло Пауля – соблазнение?
Похоже, что понятий «жиголо» и «альфонс» во времена Марио еще не знали, хотя торговля телом – древнейшая из профессий, опередившая даже воровство.
Вампир от такого вопроса аж споткнулся, но, то ли благодаря врожденной ловкости, то ли вопреки всем законам тяготения, не пробороздил носом паркет, а, как оступившийся конь, выровнялся, практически не сбавив ходу.
Мне вспомнился отрывок из неприличного стишка: «Альфонс – ремесло, кобель – черта характера». Но озвучить столь подходящую вампиру характеристику не успела. В погоне за инквизиторами произошла заминка.
Подлость, преподнесенная судьбой, была двухметрового роста, с косой саженью в плечах, темными, как ночь над Днепром, волосами и суровым, командирским взглядом глаз предгрозового неба. Такого бы на обложку женского журнала, для повышения количества эстрогенов среди девичьего населения.
«Преподаватель», – мелькнула мысль, когда мужчина взмахом руки заставил нас затормозить. Мне оставалось проводить взглядом удаляющуюся спину инквизиторши. В ушах послышался грохот. Это начал рушиться мой грандиозный план.
– Не успели поступить, а дисциплину уже нарушаем? – суровый тон, поставленный голос и кивок на обрубок меча в моей руке.
– Никак нет, – мой голос от бега осип. В голове мыслей было столь же много, как пингвинов в пустыне Гоби. Какую же отговорку придумать?
Вот так один камешек, брошенный под ноги судьбой, может помешать осуществлению грандиозного плана.
А потом вспомнила плюмаж цвета бешеного поросенка и, не думая над тем бредом, что несу, затараторила:
– Мы отстаиваем честь поруганных доспехов. – Профессорская бровь скептически изломилась. – И преследуем вандалов, выкрасивших кислотной краской амуницию средневекового героя…
– Доспехи магистра Бореа, героя битвы при Вердене, должны быть отомщены! – с излишним пафосом поддержал мою игру Пауль.
Я лишь удивилась тому, с какой уверенностью врал вампир. В том, что он лжет, была уверена хотя бы потому, что никакой таблички с подписью, кому именно принадлежали латы, рядом с железным нарядом не было. Наверняка клыкастик действовал по принципу: если никто не знает ничего точно, то любая ложь, сказанная убедительно, становится правдой.
Профессор лишь хмыкнул и собрался было озвучить еще один вопрос, как я, буквально захлебываясь словами, опередила его:
– А меч, – гордо продемонстрировала аппендикс некогда могучего клинка, – взяли потому, что боевая магия вне учебных занятий запрещена, а пригрозить вандалам чем-то надо было…
Я выдохнула, поскольку лимит кислорода в легких уже подошел к концу. Пауль, видя это, открыл было рот, чтобы подхватить словесную эстафету. Вампир вовремя уловил принцип: в идеале заболтать противника до посинения, пока единственным его желанием не окажется избавиться от сверхговорливых кадетов. Но если идеала не достичь, то хотя бы потянуть время, в надежде, что за завесой словесной шрапнели в голову придет что-то путное.
– И поэтому мы…
Договорить блондин не успел, открылась дверь одной из аудиторий, и из нее выплыла дама, чей вид навевал мысли о посмертии Тутанхамона и сушеной селедке. Череп, обтянутый пергаментной кожей, а на голове вместо волос – шевелящиеся змеи.
Впрочем, обладательница столь экзотической внешности ничуть не переживала по поводу своего вида. Она кокетливо стрельнула глазами в сторону профессора и протянула:
– Месье Горенсо, не уделите ли вы мне пару минут?
Я посчитала, что не след нам портить столь романтическую встречу присутствием нерадивых кадетов, и произвела стратегическое отступление. Направление при этом было особо не важно, главное, подальше от преподавателей. Пауль, не будь дурак, предпочел убраться, а вот Марио, как прилежный ученик, продолжал стоять на месте. Мы с вампиром, не сговариваясь, подхватили его под локотки.
В результате, когда красавец-преподаватель обернулся в поисках предлога, дабы отвязаться от престарелой кокотки, предлог в нашем лице уже благополучно слинял.
Мы припустили за скрывшимися инквизиторами. Меня все еще не покидало жгучее желание побеседовать с командиром тет-а-тет. Я искренне надеялась, что вскоре и второй подчиненный оставит ее одну.
Надеяться пришлось долго, не менее получаса. За это время стражи прочесали еще несколько аудиторий, а мы преследовали их, как три блохи, вцепившиеся в хвост бешеной дворняги.
Глухой, всепроникающий звук колокола заставил нас вздрогнуть, а инквизиторов прервать поиски. Хотя сегодня день был еще не учебный, коридоры вмиг наполнились кадетами: обед – дело святое, не терпящее отлагательств, особенно если организм молодой, еще растущий и мужской.
Инквизиторша, хотя к сильной половине магобщества не относилась, но тоже не преминула воспользоваться перерывом. Мы едва успели спрятаться в нише за развесистым фикусом, который, судя по пышности кроны, был проростком во времена юности моего прадедушки.
Столь роскошные формы в коридоре, где царствуют шкодливость и неуемный юношеский пыл, кусту удалось сохранить, подозреваю, лишь благодаря таинственному профессору Кэрэлису П., ответственному за магическую и физическую безопасность растения. О последнем свидетельствовала небольшая бумажная полоска с надписью. Я лишь усмехнулась: у нас в корпусах были ответственны обычно за пожарную безопасность, а тут – за фикусовую. Как видно, для магов-боевиков потушить охватившее здание пламя проще, чем вырастить приличный куст.
Выбравшись из ниши, мы не придумали ничего лучше, чем отправиться за стражами в столовую. Есть мне совершенно не хотелось, адреналин, бурлящий в крови, заглушил все потребности тела. Но это было ровно до того момента, пока в нос настойчиво не проник запах еды. Желудок заурчал, напоминая о насущном.
Мы встали в очередь, каждый держа в руках по подносу. Я все украдкой высматривала красавицу-инквизиторшу, Пауль со скучающим видом обозревал мужские физиономии (ну да, смазливых девичьих личиков, кроме нашей преследуемой, не было), а Марио с интересом озирался. Поэтому, когда подошли к раздаче, неожиданным стало меню.
Всегда считала, что Франция – родина утонченной кухни. А здесь вульгарная картошка фри, котлета, больше похожая по размеру на кирпич, салатик со свеклой и стакан сока. Полуфабрикаты во всей красе и калорийности представляли собой мечту диетолога: если его клиенты будут так питаться, то никогда не расстанутся со своим гастрономическим гуру. Впрочем, судя по кадетам старших курсов, здешними хлебами не утолстеешь. Да и для меня сейчас заботы о фигуре были не актуальны. Посему впилась зубами в самую аппетитную и перспективную часть завтрака – котлету. И тут о себе напомнили прелести моего «интересного» положения: еда, еще мгновение назад казавшаяся столь вкусной и желанной, теперь напрочь претила. Зато в сферу моих интересов резко вклинился поиск туалета.
Видимо, я стала как малосольный огурчик (не в смысле подтянутости и крепости, а цвета), поскольку Пауль отложил вилку, а Марио так и не донес картошку фри до рта.
– Что с тобой?
Ответить я уже не могла, сдерживая характерные позывы. Лишь встала и с напускным спокойствием двинулась вон. Хватило меня ровно до коридора, где, слава архитекторам, недалеко от столовой имелась уборная.
Не особо вглядываясь в картинки, на автомате потянула более привычную и сразу же оккупировала кабинку. Естественные «прелести» беременности, как тошнота, изжога и отеки, не радуют ни одну будущую мамочку, даже если та ведет размеренный образ жизни. Мой же организм, похоже, решил отомстить шальной беременной по полной. Скручивало знатно, я даже потеряла счет времени. Опомнилась лишь тогда, когда услышала журчание воды из крана и медный женский голосок, негромко мурлыкавший какую-то песенку.
Ну вот, желающего идти – судьба ведет, а нежелающего – тащит, как говорили римляне. Инквизиторша сама пришла ко мне на встречу.
Тихо выпрямилась. Руки еще немного подрагивали то ли от недавней экзекуции, устроенной мне моим же желудком, то ли от недостатка глюкозы в крови, то ли от нервного напряжения.
Вдох-выдох. На мгновение закрыла глаза, сосредотачиваясь. Рука беззвучно потянулась к голенищу сапога, где спрятался обломок меча.
Дверь кабинки не открылась, проскользила по воздуху, не издав ни единого звука. Шаг, второй, словно я стала кошкой на мягких лапах, будто шла по шуршащей листве, боясь шелохнуть золотой ковер.
Она была выше меня и, полагаю, сильнее физически, а опытнее – магически. Но любой чародей уязвим, если застать его врасплох.
Лезвие, приставленное к горлу холодной красавицы, заставило ее вздрогнуть, отчего по белой коже пробежало несколько рубиновых капель.
– Не стоит совершать резких движений, рядом сонная артерия, – были первые мои слова.
Наши взгляды встретились в зеркальном отражении, и на лице инквизиторши проступила кривая улыбка. Она узнала меня.
– И магию применять тоже не советую. Мне нечего терять. А вам? – вопрос был риторический, но ответ было легко прочесть по сузившимся от сдерживаемой злости глазам. Есть. Еще как есть.
Страж не двигалась, впрочем, и заговорить не пыталась, здраво полагая, что если твой визави на свидание принес вместо букета заточенный клинок (и неважно, что не целый, таким даже сподручнее махать в ограниченном пространстве), то его как минимум стоит выслушать, не перебивая.
– Я хотела бы предложить сделку. И, что вас крайне удивит, – честную и не попирающую закон.
Она все так же молчала, а я, сглотнув, поняла, что времени у меня не так много: даже железная воля не в силах долго поддерживать тело в режиме сверхнагрузок. Прикусила губу до крови, заставляя организм выбросить в кровь еще одну порцию адреналина.

Глава десятая
Дипломатия в кунаширском стиле

Париж, 1 сентября 2018 г. 

– И что же ты можешь мне предложить? – Профессиональная заинтересованность стража, в простонародье именуемая любопытством, дала о себе знать.
Безмолвная маска холодной красавицы в форме дала трещину. А это значит, что первый рубеж пройден. Невозможно вести переговоры с тем, кто молчит.
Словно прочитав мои мысли, маг скривила в усмешке губы: мы обе понимали, что, хоть лезвие прижато к ее шее, в зависимом положении скорее я, нежели она. Мне нужно от нее согласие на сделку, а потому я начала словесную партию с козырей:
– Распределителя.
Ответ был решительным, безапелляционным, как у строгого преподавателя, на глазах которого студиозус пытается опровергнуть аксиому.
– Это невозможно! Я читала твое досье, хоть оно и было толщиной с кирпич, и в курсе твоего потенциала, но изменить узел времени, переиграть ключевой момент прошлого даже тебе не под силу…
А вот тут усмехнулась уже я, недобро так.
– Что вы, милая страж… Кстати, как ваше имя? Что вы знаете о магическом фонтане во Дворце дожей в Венеции?
Переход на другую тему был весьма неожиданный, отчего красавица на автомате произнесла:
– Катарина, – а потом, словно опомнившись, добавила: – При чем тут пересохший три столетия назад магический источник?
Мысленно лишь уважительно присвистнула: а девушка неплохо знает историю, в отличие от меня. Я в них обычно влипаю.
– Хотя бы при том, что это как раз я – причина исчезновения источника. Это мой резерв был восполнен в середине восемнадцатого века за его счет.
Глаза красавицы, отражавшиеся в зеркале, начали округляться до размеров, столь любимых анимешниками, вопреки всем законам человеческой анатомии и физиологии.
– Это же был один из мощнейших источников! – потрясенно прошептала она. – Одно из двенадцати чудес нашего мира, и ты…
– Варварски его разграбила, – устало произнесла я. Похоже, постоянные пикировки с Паулем не прошли даром. – Извини, не знала, что этот источник – такая реликвия. Но сейчас не об этом. Я веду к тому, что, кажется, мне все же удалось притащить из прошлого настоящего, сильного Распределителя.
Страж все так же недоверчиво смотрела на меня, но ее тело, до этого натянутое как струна, расслабилось. Обманчиво расслабилось.
Когда твой противник напряжен, ты и сама невольно в тонусе. Но стоит неестественно прямой спине слегка ссутулиться, плечам поникнуть, как и твой организм, повинуясь древнему инстинкту «опасность миновала», требует выхода из боевого режима.
Не поддаваясь, я лишь крепче сжала рукоять меча. Это не укрылось от пленницы, и она вздохнула, впрочем, неглубоко, памятуя о лезвии, прижатом к шее. Один: один в этой игре обмана тел.
– Так значит, ты утверждаешь, что сумела вытянуть из прошлого старика-нефилима? – начала она.
– Я этого не говорила, я сказала, что нашла Распределителя…
– И что это меняет? – резко оборвала меня Катарина. Видимо, излишне резко, поскольку сама скривилась от своих же слов и интонации.
Не иначе, она начала терять выдержку? Попробовала зайти с другой стороны:
– Ты ведь веришь, что Лим невиновен, – утверждение, не вопрос. В ответ моя собеседница предпочла промолчать. – А я не верю, а точно это знаю. Потому что это я, защищаясь, убила старика Распределителя, напрочь слетевшего с катушек.
Говоря, уже не смотрела ни в зеркало, на Катарину, ни куда бы то ни было. Чувствовала, что глаза открыты, но зрачок не фокусировался ни на чем. Перед взором плыли лишь цветные пятна, все сильнее темневшие.
– Кто-то из тех, делящих сейчас распределительское кресло, просто воспользовался ситуацией, подставил Лима, а заодно и попытался спихнуть самого перспективного из кандидатов – Франческо. Этот некто руководствовался тем, что за неимением мага с сильным даром комбинатора вероятностей будут выбирать того, чьи методы борьбы за власть окажутся более… эффективными, – слова давались мне с трудом.
Но инквизиторша не зря была командиром, то, что я не договорила, она додумала сама:
– И ты предлагаешь использовать того, кого ты нашла, в качестве приманки? – спросила она.
Я слепо кивнула. Не знаю, увидела ли страж мой жест, но уже уверенным, привычным к допросам голосом продолжила:
– И кто же он, этот счастливчик?
– Марио Медичи, семнадцати лет от роду, до вчерашнего дня считалось, что сгорел на инквизиторском костре в 1584 году.
Потрясенное молчание было мне ответом. Тишину разбивал лишь звук льющейся воды из так и не выключенного крана. Неужели я ошиблась? Неужели приказы начальства и общественное мнение для этой женщины важнее собственного представления о том, кто такой Лим, на что он способен, а на что нет? Она же знала его не только как начальника, но и как… друга? любовника?
Ее голос, прозвучавший в затянувшемся молчании, заставил вздрогнуть:
– Я помогу тебе, но при одном условии: чем бы ни закончился твой план, ты предстанешь перед судом как убийца Распределителя. И признаешься во всем.
– Согласна.
– Простых слов мне мало. Поклянись.
– Тогда и ты поклянись, что не сдашь меня своим сослуживцам до того момента, пока не выясним, кто подставил Лима.
Плечи инквизиторши вздрогнули, но слова божбы Катарина все же произнесла:
– Я, Катарина из рода Шелье, клянусь своим дыханием и своим даром, своей жизнью и своим посмертием, что не предам Светлану, принятую в род Дейминго, не передам ее в руки инквизиции до тех пор, пока не будет найден оклеветавший ее саму и ее супруга.
Я повторила ее слова почти точь-в-точь, с той лишь разницей, что мои жизнь и дар стали порукой выполнения условий сделки.
Почувствовала, как по запястью побежали две змейки: одна – обжигающая до боли, другая – леденящая. Первая – знак того, что мне принесли клятву, вторая – что дар и жизнь стали зароком моего обещания.
А после будто кто-то спустил сжатую внутри меня до предела пружину, и я почувствовала, как банально теряю сознание. Последней мыслью было: «Не ошиблась!»
Очнулась я от хлесткого удара по щеке, судя по боли в обеих скулах и занесенной в замахе руки Катарины – очередного.
– Наконец-то, – облегченно выдохнув, без тени сожаления об избранном для пробуждения способе, произнесла инквизиторша, – минут десять уже валяешься без сознания.
Я попробовала подняться, но была остановлена властным:
– Полежи пока, а то опять шлепнешься.
Голова у меня слегка кружилась, и я предпочла последовать совету. Девушка меж тем продолжила то ли беседу, то ли допрос:
– Что это вообще с тобой было?
– Обморок, – провозгласила очевидную истину.
– Да я поняла, что не придворный реверанс. Раз уж мы с тобой сейчас гребем в одном направлении, мне необходимо знать, когда ты в очередной раз решишь выкинуть нечто подобное Так по какой причине потеря сознания? – въедливостью Катарина могла посоперничать с концентрированной азотной кислотой.
– Беременность, – мой ответ заставил собеседницу присвистнуть.
Страж задумчиво глядела на меня, выстукивая ногтем замысловатый ритм по кафелю.
– Любящая, беременная и, как посмотрю, способная на все, – вынесла она свой вердикт в отношении меня. – Итак, сумасшедшая, у тебя есть хотя бы план действий?
– В общих чертах…
Начать пришлось издалека, с 1905 года, а именно с рассказа об обезумевшем Распределителе и причинах, побудивших инсценировать собственную смерть: мне не хотелось становиться в очередной раз заложницей обстоятельств. Участь племенной кобылы, которую без спросу выдадут замуж за того, чей дар сильнее, а кошелек – толще, а именно таковая ждала выпускниц Института благородных чародеек, не прельщала. Рассказала и про то, как Лим меня нашел, несмотря на все уловки, как бежала с собственной свадьбы, как искала того, кто сможет спутать все планы сиятельных магов, грызущихся за распределительское кресло.
– И кого же ты подозреваешь? Барто? Хольгу? Виджея? Лакшая? Франческо? – она выстреливала имена, словно отщелкивала костяшки на счетах. Четко. Зло.
Мелькнула мысль: «Неужели сама примерялась к этой аристократической элите от магии?»
– Всех, – ответила, на мгновение задумавшись. Хотя, по зрелом размышлении, Франческо можно было отринуть. Он сам едва не угодил за решетку.
– Ответ, достойный инквизитора, – невесело усмехнулась собеседница, – и как ты намерена выявить того, кто подставил Лима?
– Объявить, что есть более достойный кандидат. Не ясновидящий со слабой ориентацией на вероятника, а полноценный комбинатор вероятностей.
– И ты думаешь, что этот некто ринется устранять твоего протеже как досадную помеху? А не боишься, что все сразу нагрянут?
– Было бы замечательно. Сожрали бы друг друга, как крысы, запертые в одной клетке, – произнесла и поняла, кому я это сказала.
– А ты не отличаешься человеколюбием и гуманностью, как я посмотрю.
– Все врачи – циники, особенно хирурги. Иначе, сожалея, так и не сможешь разрезать беззащитного человека, лежащего перед тобой на операционном столе, а потом еще и зашить, зная, что при пробуждении первое, что почувствует пациент, отходящий от анестезии, – боль.
– А ты у нас, стало быть, врач.
– Еще нет, хотя и дважды пыталась. Но ваша братия постоянно этому мешала.
Наш милый обмен любезностями был прерван неделикатным стуком в дверь и гнусавым:
– Катарина, прошу прощения, но вы там?
Только сейчас поняла, что наша с инквизиторшей приватная беседа затянулась. Единственная причина, почему меня и Катарину не прервала раньше какая-нибудь посетительница уборной, крылась в том, что этих самых посетительниц на всю академию было раз-два и обчелся.
– Это Густав, мой подчиненный. Похоже, он сумел-таки справиться с приступом аллергии, раз уже разыскивает меня, – пояснила Катарина и крикнула уже громче, для мужчины: – Да, я здесь. Через пару минут выйду.
Понимая, что в запасе у нас времени не много, я требовательно произнесла:
– Мне нужно, чтобы не позднее чем сегодня вечером совет узнал, что есть еще один кандидат на должность Распределителя. С истинным даром.
– Для этого надо представить твоего протеже – Марио, кажется? – сиятельным магам, – припечатала Катарина.
– Представить пока не получится. Но, может быть, устроит его кровь, волосы, ногти? – Я не хотела сдавать главный козырь в отбой вот так, сразу.
– Силу и характер дара по крови проследить, конечно, можно. Но боюсь, что сканирование не даст абсолютных результатов…
– А мне и не нужно магическое обследование. Сравните ДНК старика-нефилима и Марио. Думаю, этого будет достаточно, чтобы заставить того, кто подставил Лима, засуетиться.
– И что же такого необычного в генах твоего Марио? – протянула Катарина, поднимаясь с колен и подходя к двери.
– У него ДНК Творца судеб, – ответ получился каким-то усталым и отрешенным.
– Хорошо. Тогда мне нужен будет биоматериал твоего протеже. Где и когда? – одергивая форму и поправляя выбившуюся прядь, деловито уточнила инквизиторша.
– Через полчаса все необходимое можно будет найти… – я задумалась. Место должно быть весьма приметным, успеть намозолить глаза всем обитателям академии настолько, чтобы его и вовсе перестали замечать. И тут вспомнился фикус, нежно лелеемый и охраняемый неким Кэрэлисом П. – Под старым фикусом в нише на втором этаже найдешь все необходимое для экспертизы.
Мой ответ заставил Катарину в очередной раз удивиться. Впрочем, свое мнение она оставила при себе.
Я уже думала, что мы распрощались, когда страж взялась за ручку двери. Но в последний момент инквизиторша обернулась и бросила:
– А не жалко этого Марио вот так? В расход? Его ведь могут и убить…
Ответа она не ждала, перешагнув порог и закрыв дверь. У меня же в душе поселилось ощущение, что я предаю друга. В этот момент я была сама себе противна, гадкое осознание, что поступаю как сволочь, используя других, тех, кто мне доверяет. Ударила кулаком по полу, на котором сидела, прислонившись спиной к стене. Раз, потом еще и еще. Остался последний рывок, игра ва-банк, чтоб ее. Уже нет места чувствам и сожалениям, и, как назло, начали сдавать нервы.
Поднялась, шатаясь, цепляясь руками за раковину, и поймала свое отражение в зеркале: круги под глазами, бледные губы, впалые щеки.
– Красотка, чтоб тебя, Света, – сказала сама себе и неимоверным усилием распрямилась.
Через силу вдохнула полной грудью, зачерпнула пригоршню воды и плеснула себе в лицо. Вторую – уже выпила и медленно пошла к двери.
В том, что Катарина попытается проследить за мной, даже не сомневалась. Я бы на ее месте проследила. Вот только незадача: как не упустить зеленую горошину, если она будет бурлить в кипящей кастрюле с сотнями своих близняшек?
А коридор напоминал мне именно такой котел, в котором потоки кадетов в обезличивающей форме создавали едва ли не завихрения. Я влилась в один из таких водоворотов, юркнула в другой, резко сменив направление, для разнообразия дав еще один крюк, пошла в столовую.
Когда приблизилась к столу, где все еще ждал блудную хозяйку обед, Марио и Пауль, чьи тарелки были идеально чисты, выразительно переглянулись.
Опережая их вопросы, подняла руки в жесте «фашисты сдаются в плен» со словами:
– Даже не спрашивайте, где я была, – а потом без перехода протянула будущему Распределителю салфетку: – Плюнь.
Парнишка от неожиданности подчинился. И тут же получил в награду болезненные ощущения: за неимением растительности на его голове я поработала корректором бровей, выщипнув несколько волосков.
– Ай… За что? – протянул обескураженный моими действиями пацан.
– Это твоя плата за возведение на трон, – пафосно протянула я, при этом на манер Плюшкина бережно заворачивая добычу в еще одну салфетку и пряча ее в карман.
Больше на разговоры я не собиралась тратить ни минуты, прильнув сначала к стакану с соком, а затем вцепившись зубами и в котлету. Как оказалось, обмороки жутко способствуют пробуждению аппетита.
Пока мы поднимались на второй этаж, ощущение, что я просто обязана лично увидеть лица пятерых магов, что делят меж собой распределительское кресло, становилось все более сильным и навязчивым. В итоге к «биоматериалам» Марио добавилась короткая записка:

«Я должна присутствовать при оглашении результатов перед советом магов. Встретимся после здесь же ».

Про то, каким образом медноголосая обеспечит мой вход, особо не задумывалась. Голову занимала иная мысль: как незаметно подкинуть под куст «посылку». Задача усложнялась тем, что рядом с фикусом я заметила усердно маскирующуюся в нише Катарину.
«Ну да», – усмехнулась про себя. Формально она клятвы не нарушала: коллегам про меня не рассказала, а следила лично. Наверняка логично предположила, что через меня можно выйти на Марио, а не сдавать будущего Распределителя она обещания не давала. И хотя пока инквизиторша на моей стороне, перестраховаться было нелишне: кто знает, когда она решит начать свою собственную игру. А то, что решит, – это наверняка.
Увидев мое замешательство, Пауль не преминул поинтересоваться: в чем, собственно, дело? Узнав причину, вампирюга призадумался. Зато Марио, как самый старший по году рождения и младший по сознанию, а оттого не забывший, как это здорово – играть в ножички, предложил нанизать послание на обломок меча и пустить аппендикс некогда могучего и грозного оружия в полет. Его идея показалась нам выходом из положения.
Так и поступили: усеченный клинок с несколькими салфетками у самой рукояти, пущенный Паулем, вылетел из-за угла в лучших традициях бандитской пули и устремился в крону фикуса.
В итоге оказалось, что то ли неизвестный Кэрэлис П. сильно схалтурил с заклятием, то ли обломок меча был какой-то неправильный, то ли рука у клыкастика набита исключительно на вандализм, но бедный куст, в крону которого метательный снаряд влетел, выглядел изрядно поредевшим, а инквизитор, как раз в миг запуска «почтового голубя» отвернувшаяся, узрела плавно опадающие к ее ногам листья и ветви теперь уже некогда зеленой гордости магического кадетского корпуса.
Клинок же, на крейсерской скорости пробороздивший атмосферу, теперь аккуратно торчал из ствола и гордо реял белыми салфетками, как поврежденный противник флагом капитуляции. Что прискорбно – страж не пожелала брать в плен железного посланца, а ринулась туда, откуда оный прилетел, то есть к нам. Пришлось в срочном порядке производить тактическое и стратегическое отступление, или попросту дать деру.
Надо заметить, что, благодаря изрядной практике убегания, смывались мы с места преступления профессионально тихо, быстро и слаженно. Вот только поисковое заклинание, пущенное нам вдогонку, зудело над ухом комариным писком и раздражало жаром.
Минуя лестничный пролет, Пауль все же не сдержался от комментария:
– Какие нынче нервные стражи пошли. Нахамишь им – они пульсаром в лоб. В них клинок кинешь – драться лезут. Начнешь убегать, так ведь и догонять кинутся.
– Угу, – солидно шмыгнул носом Марио.
Забежав за очередной поворот, приняла решение:
– Врассыпную! Встречаемся в комнате.
Сообщники приняли план без возражений, поскольку Пауль тут же ринулся к окну, вспрыгнул на подоконник и приземлился уже на улице, благо первый этаж располагал к полетам. Марио, заприметивший приоткрытую дверь медблока, ринулся срочно поправлять здоровье. А я, за неимением более перспективных вариантов, поспешила вперед, по коридору. Бежала недолго, но вдохновенно, особо не разбирая дороги. Последняя, подло воспользовавшись моей невнимательностью, вывела к спортзалу и раздевалкам.
Хотя день был первый, теоретически не учебный, среди кадетов оказались рьяные любители спорта. Вот только принадлежали эти культуристы от магии явно не к первому курсу. Скорее уж к выпускникам.
На меня, влетевшую в раздевалку на всех парах, посыпались глумливые комментарии и свист:
– О, салага к нам пожаловал!
– Хлюпик решил подкачаться?
– Смотрите, какая красотка…
Последнее высказывание заставило вздрогнуть: «Неужели догадались?» – но потом трезво оценила, что за пару секунд проколоться нигде не успела, и сочла за должное обидеться.
Глянула на эти шкафы с антресолями, бугрившиеся мышцами, пахнувшие потом и ничуть не стеснявшиеся своей наготы. Прущие самцовость и наглость этих индивидов, а еще замашки дедо́в в армии сделали свое дело – я разозлилась:
– Что, девочки, чтобы не передо́хнуть, решили передохну́ть? – с убийственной любезностью протянула я.
По вытянувшимся, побагровевшим лицам, сузившимся глазам, сжатым кулакам, излишне расправившимся плечам поняла: будут бить.
От поискового маяка, в этот момент начавшего зудеть над ухом особо сильно, я машинально отмахнулась, как от комара. Удивительно, но заклинание, то ли плохо закрепившееся на мне, то ли почуявшее поживу пожирнее и поздоровее, отцепилось от скромной магички и понеслось в сторону бодибилдинистых магов и со всего маху впечаталось в качка, что стоял ко мне ближе остальных. Примечательно, что если у меня поисковик зацепился за ухо, то на кадета он полетел, как страстная любовница, и запечатлелся на губах, заставив мага взвыть. Видимо, таких горячих поцелуев несчастному пробовать не доводилось.
Это послужило своего рода сигналом к атаке на бедную маленькую меня. И тут дверь душевой распахнулась, и в клубах пара появился очередной образчик мужской анатомии с фразой:
– Парни, что тут…
Договорить он не успел, зато я оценила степень задымления, прикинула, что путь к двери мне уже перегородил один из громил, и приняла решение ринуться в душевую.
А что, шланг с горячей водой под напором в умелых руках – опасное оружие, а в неумелых – еще и страшное. Причем для всех. И для отбивающихся этим самым шлангом – в первую очередь. Но я верила в себя. С криком: «Я салага – выше флага, а ты магик без трусов!» – проскочила мимо ошалевшего кадета, застывшего на пороге душевой, а потом, толкнув этот центнер мускулов вперед, в раздевалку, захлопнула дверь и щелкнула шпингалетом.
Хлипкая преграда тут же содрогнулась, но не покорилась с первого удара, дав секунды форы. Взгляд пробежал по стенам и душевым кабинам и наткнулся на форточку.
– Открывай, паршивец! – донеслось из-за дверей.
Очередной удар сотряс душевую.
– Не дамся! – вторила я, ввинчиваясь в узкий лаз.
Когда уже почти покинула место омовений, до моего слуха донеслись медные нотки удивленного голоса:
– Мальчики?

Когда вошла в комнату, то моему взору предстала идиллическая картина исключительно мужского междусобойчика: Пауль, то ли травивший анекдот, то ли рассказывающий историю из жизни, гогочущие над нею сокомнатники, раскрасневшийся Марио (видать, рассказ был не для дамских ушей). Предпочла незаметно остановиться на пороге.
– …Так вот она и говорит мне: «Ты – как и все мужчины! Такой же!» – а я ей: «Какой такой?» И эта фифа выдала: «Две руки, две ноги, а посередине – сволочь!»
– Ну а ты? – с интересом спросил оборотень.
– А я не сказал, я ей показал, какая я сволочь, – клыкасто улыбнулся вампир.
Я уже поняла, что подобного рода байки этот бабник может рассказывать не хуже Шахерезады – ночи напролет. Но у меня было настроение язвить, и из чисто женской солидарности я скучающим тоном добавила:
– А потом во время секса она захотела изящно и эротично закинуть ноги тебе на плечи, но промахнулась, заехала по лицу и выбила два зуба.
Пауль, при моих словах рефлекторно схватившийся за челюсть, вызвал взрыв смеха у кадетов.
– Скажешь тоже… – протянул обиженный в лучших чувствах вампир, а потом уже серьезно добавил: – Нам троим наряд этот хлыщ из коридора обеспечил. Тот, который не поверил в историю о крашеном плюмаже.
– Хорошо хоть, не гауптвахту… – протянул рыжий сосед.
Похоже, что вампир уже успел поведать сокомнатникам историю нашего столкновения с этим Горенсо. Надеюсь, что хотя бы в несколько усеченном виде.
– А мог бы? – аккуратно уточнил Марио.
– За то, что слиняли, оставив его наедине с этой престарелой мегерой? Я бы на его месте на одном наряде не успокоился, – протянул не в меру разговорившийся оборотень.
– И когда отбывать? – обреченно вопросила я.
Пауль, лучась оптимизмом, выдал:
– Да уже десять минут как. На кухню. Драить котлы или что там полагается… Тебя вот ждали.
В ответ лишь вздохнула. А потом пришла запоздалая мысль: раз наряд всего один, стало быть, о книжной колонне этот Горенсо еще не знает.
Исправительные работы на кухне, как оказалось, несли в себе основную задачу не помочь бравым работникам половника и кастрюли, а воспитать в нас терпение и осознание собственного бессилия и никчемности, ибо магией пользоваться было запрещено. А чародей без волшебства – и не чародей вовсе, а простой смертный, серый и убогий. Эту простую истину изрек нам пузатый гном в белом колпаке, когда мы заявились в столовую отрабатывать повинность.
Готовку, которая заключалась в чистке картошки, не доверили. Видимо, на наших лицах были крупными буквами написаны убийственные намерения в адрес этого представителя семейства пасленовых. Повар опасался, что в итоге тонна нечищеной царицы русского стола превратится в пару килограммов белых клубней. По этой нетривиальной причине мне всучили губку, Паулю – швабру, а Марио – раздаточный поднос. Как нетрудно догадаться по этим магическим атрибутам, будущему Распределителю предстояло грязную посуду собирать, мне – мыть, а клыкастику – драить пол.
Этим мы и занимались с превеликим энтузиазмом и вдохновением до самого вечера. Может быть, задержались бы в столовой и подольше, но я, глянув на часы, поняла, что развлечение развлечением, а от деловых встреч уклоняться тоже не стоит, и поспешила на рандеву с Катариной.
Несчастный фикус при виде меня, как показалось, даже возмущенно зашелестел листьями. Куст теперь опоясывали два кольца магической защиты.
Вместо приветствия инквизиторша произнесла:
– А ты быстро бегаешь…
– А еще высоко прыгаю и больно бью, когда понимаю, что противник ведет нечестную игру.
– Как будто на моем месте ты не поступила бы так же.
– Ну да – одно дело, когда к тебе подходит один из тысячи безликих кадетов, а другое – точно знать, кто он, на каком курсе учится, да и вообще контролировать ситуацию… – протянула я.
– Именно, – усмехнулась Катарина, протягивая мне пакет. – А ты мысли, случаем, не читаешь?
– Очевидные выводы сами лезут и в глаза, и в уши.
Развернув принесенный целлофановый сверток, я увидела джинсы, ковбойку, кроссовки, кепку и очки. Причем последние – не черные, а обычные, прозрачные, в роговой оправе.
Переодевалась в кабинке туалета. На этот раз мужского, дабы не вышло конфуза на пороге: кадет вроде как юноша, а выходит из женского ватерклозета.
Когда я в новом образе появилась перед Катариной, инквизиторша протянула мне жетон на цепочке со словами:
– Сегодня ты у нас акула пера, а точнее, журналист газетенки «Магическое сообщество. Вчера. Сегодня. Завтра».
– Солидное название, – хмыкнула я.
– Зато ее сплетни скандально-несолидные, – парировала страж, у которой, по-видимому, на издание был собственный зуб.
– Ну что, готова?
«К чему?» – я так спросить и не успела. Вопрос инквизиторши был чисто риторический, потому как мгновенно вспыхнул переход портала.
В следующую секунду мы уже стояли в беломраморном зале, освещенном сотнями канделябров. Подумалось: «И почему многие аристократы предпочитают вычурность и излишний лоск, позолоту с закосом под старину практичному и лаконичному хай-теку? Наверное, оттого, что зачастую эта старина – единственное напоминание о доблести предков рода, раз уж потомкам ныне нечем блеснуть. А современный минимализм – как белый лист. И чтобы заполнить его пустоту, нужны незаурядный ум, изрядная отвага и доблесть (а может, и подлость) – качества выдающиеся, редкие среди аристократических посредственностей изживших себя сиятельных родов».
С такими невеселыми мыслями я шла по лестнице, устланной красной ковровой дорожкой. Впереди слышались щелчки затворов объективов, тот особый шум суеты, что характерен лишь проникающей везде, как тараканы, вездесущей журналистской братии.
– Ну, до встречи, – то ли напутствие, то ли прощание, и Катарина поспешила удалиться.
Я же неспешно поднялась по ковровой дорожке, на входе продемонстрировала магический жетон охраннику и затесалась в пеструю журналистскую толпу. Здесь были импозантные дамы и кавалеры – этакие придворные сюжетники, и охочие до истины полевики – голубые воротнички, и жадные до сенсаций, живущие скандалами желтопрессники. В числе последних была и я.
Рыжие всполохи магического пламени, то застывающие, будто на фото, то с новой силой вспыхивающие прямо на паркете в ритме фламенко, были гораздо эффективнее плюшевых красных ленточек, которыми обычно огораживают пресс-зону. Хотя бурлению внутри журналистской братии это ничуть не мешало, скорее даже наоборот. Акулы пера изнывали в нетерпении, окидывали цепкими взглядами пятерку магов, что восседала в президиуме, косились на ораторскую тумбу и вполголоса обсуждали причину столь экстренного сбора. Но как только в поле зрения показался див в сюртуке покроя начала прошлого века, смолкли и стрекот затворов камер, и разговоры. Лишь благоговейный шепот: «Сам глава ордена Смотрящих» – мазнул слух.
Пока этот странный демон быстрым, уверенным шагом шел к тумбе, у меня создалось впечатление, что он как будто состоял из одних костей, сухожилий и нервов. Такой умеет контролировать себя, каждый мускул своего узкого, сухощавого до худобы лица и в минуты эйфории, и на похоронах. Белая рубашка, галстук с затейливой булавкой в виде кадуцея – это мог бы быть лорд, сошедший с картины прошлых столетий, если бы не рога и хвост, выдающие его магическую сущность. И взгляд. Слишком волевой, такой не встретишь ни у нынешних денди, ни у современников Диккенса и Морриса.
Его голос оказался таким же властным и не терпящим возражений, как и внешний вид:
– Дамы и господа, перед тем как объявить, по какому поводу мы все здесь собрались, разрешите мне от лица ордена принести извинения за спешку. Но дело не терпит отлагательств. Завтра должно было состояться избрание нового Распределителя среди пяти достойнейших, чей дар хоть и не идет в сравнение с талантом предшественника, но все же чуть более к нему приближен, чем у остальных магов. Однако, как стало известно буквально несколько часов назад, в нашем мире есть тот, кто по силе превосходит любого из собравшихся в этом зале. – Он выдержал паузу, приличествующую моменту, давая представителям четвертой власти переварить услышанное, и продолжил: – Опережая ваши вопросы: это юноша с даром истинного комбинатора вероятностей. Физически здоровый, о чем свидетельствуют данные магомедицинской экспертизы.
Его слова произвели такой фурор, что на минуту представители чародейской прессы все же не смогли сдержать комментариев: как же – впервые за всю историю накануне выборов такой резкий поворот.
Мне же не было дела до взявших след сенсации гончих (хотя, судя по поведению некоторых, были среди журналюг и борзые) пера и бумаги. В эти краткие мгновения тишины я внимательно смотрела на квинтет сиятельных, чьи взгляды напоминали пятерку скрещенных шпаг.
Они сидели рядом, как присяжные на суде, хотя мне бы хотелось видеть одного из них на скамье подсудимых. Вот только кого именно? Первое впечатление часто самое верное, особенно когда тот, кого ты желаешь увидеть с истинным лицом, ошарашен, удивлен.
Взгляд – как вздох. Краткий, но пытающийся вобрать в себя все. Время, словно поделившееся на пять ударов сердца, замедлившееся до тягучей янтарной смолы.
Раз. 
В годах, но еще не старик, сутулый, с выцветшим взглядом и желтыми ногтями, какие бывают у заядлых курильщиков. Умный, проницательный, повидавший многое и оттого осторожный, чем и опасен вдвойне. Похоже, это и есть тот самый Барто. Мог ли он разыграть эту комбинацию с Лимом? Да запросто.
Второй удар сердца , и я перевожу взгляд.
Этакая добрая пышка, славная фея-крестная из сказки. Волосы цвета спелой пшеницы, убранные в толстую косу, подкупающие девичьи ямочки на пухлых щеках, улыбка, еще несколько мгновений назад такая искренняя и открытая… Сейчас же, после слов о новом кандидате, она казалась приклеенным стикером на неестественной маске радушия. «Не ундина, а барракуда, как есть барракуда, что слилась с водорослями и стала неотличима от ландшафта», – подумалось вдруг.
Третий вздох. 
Рыжий, веснушчатый, с задранным, как у зазнайки, носом мужчина чем-то напоминал колобок. Даже сидя, он был ниже остальных своих соперников на голову. Впрочем, это не мешало ему упиваться собственной значимостью и величием, которыми от него буквально несло, не меньше, чем специфическим амбре от сыра с плесенью. Этот кандидат в Распределители никак не вписывался в образ истинно увлеченного ученого, но, судя по всему, это был тот самый Виджей – маг-теоретик, что, по словам свекра, дальше своих исследований и носа не казал. «Как же, милый труженик лаборатории, – отметила с неприязнью, – скорее зарвавшийся сноб, со жмущей на голове короной собственного величия. Такой считает себя центром Вселенной, Юпитером, которому позволено все. И сделать чужие жизни пешками в своей игре он может запросто». Впрочем, у него, как и у предыдущих кандидатов, известие о том, что вожделенное распределительское кресло уплывает из-под носа, вызвало бурю негативных эмоций, которые он, как считавший себя истинным хозяином положения, не преминул высказать.
Краем глаза отметила, как он открыл рот. Но его возглас: «Я протестую! Это неслыханно, чтобы какой-то самозванец…» – и то, как демон, глава ордена хранителей, резко его перебил холодной, вымораживающий изнутри фразой: «Это не обсуждается, господин Виджей!» – пропускаю мимо. Открытое возмущение ситуацией – еще не доказательство того, что в аресте Лима виновен именно этот коротышка.
Впиваюсь взглядом в четвертого. 
Сосед коротышки – смуглый, стройный черноглазый брюнет с волосами, собранными в длинный хвост, и серебряной серьгой в ухе – выглядел абсолютно безмятежным. Воистину, этот Лакшай изворотлив, как настоящий ящер. Единственное, что удалось заметить, это то, как на долю секунды его зрачок изменился, вытянувшись в змеиный. Но это был лишь краткий миг, после которого дракон вновь стал образцом дзена и пофигизма. «Истинный дипломат и сволочь», – при других обстоятельствах я даже бы восхитилась этим представителем династии Танвар, настолько он хорошо владел собой.
Пятый удар сердца. 
Франческо. Друг и шафер Лима. Наг, услышав об известии, сначала широко открыл глаза, его пальцы нервно сжались, а спустя секунду он облегченно выдохнул и… рассмеялся.
– Наконец-то я избавлен от этого балагана! – в сердцах бросил он. – Не завидую тому несчастному, который обладает истинным даром. Но, слава небесам, он есть, и не придется занимать этот треклятый пост!
С этими словами Франческо поднялся с кресла и пополз к выходу.
Его слова послужили сигналом. Тут же журналистская братия, до этого жадно ловившая каждое слово, каждый вздох и даже в жужжании мухи, бившейся с упорством камикадзе о магический светильник, пытавшаяся услышать намек, встрепенулась. Посыпались вопросы, защелкали камеры. Для меня же время, совершив очередной кульбит, понеслось с привычной скоростью, возвращая запахи, звуки, цвета.
А глава ордена уже отвечал на словесный обстрел журналюг. Хотя чаще – просто загадочно улыбался. Кандидаты, уже бывшие, прислушивались к его словам едва ли не больше папарацци. Впрочем, от комментариев воздерживались.
– Когда же ждать официального представления нового Распределителя?
Рыжая густая бровь выгнулась.
– А сколько лет новому Творцу судеб?
На холеных румяных щеках проступили белые пятна гнева.
– Вы уверены в его даре?
Рука, пощипывавшая мочку уха с серебряной серьгой, замерла.
– Откуда вы узнали о маге со столь сильным даром и как ранее пропустили его?
На этот вопрос глава соизволил ответить:
– За эту находку нужно благодарить отдел инквизиции, – иронично начал демон и отсалютовал двумя пальцами инквизиторше, стоявшей в стороне, – а точнее, Катарину Шелье.
Взгляды собравшихся сразу же обратились к медноголосой красавице. Такую явную подачу профессиональные сплетники не могли пропустить, и вопросы градом посыпались уже на инквизиторшу. Впрочем, и тут журналистскую братию ждало разочарование: страж оказалась не более многословна, чем ее предшественник.
Катарина лишь подняла руки вверх, сопроводив жест ненавидимой до зубовного скрежета репортерами фразой: «Без комментариев».
Президиум опустел, а журналисты поспешили в редакции: сразу вспыхнуло несколько анте-телепортов – нестабильных, но весьма быстрых и, самое главное, требующих лишь активации амулета, но никак не знаний о пространственных перемещениях. Самое то для тех, кто хочет переместиться куда-то недалеко и как можно скорее. Те, у кого таких вещиц не было, недовольно морщились, вслух сетуя на торопыг, поленившихся пройти до зала телепортаций: скорость и дымность часто шли бок о бок не только в обычном, но и в магическом мире.
Я же, скинув с шеи бесполезный репортерский жетон, на значительном удалении поспешила за Катариной.
Глава ордена не просто так указал журналистам (да и не только им) на инквизиторшу. В чародейской иерархии она была птицей невысокого полета, зато за ней удобно следить. Я бы на месте того, кто хочет занять распределительское кресло, во что бы то ни стало так и сделала: села инквизиторше на хвост. Страж выведет к так не вовремя появившемуся одаренному. А там уже можно и устранить неугодного.
Катарина же вела себя странно: вместо того чтобы пройти по коридору к залу телепортаций, она спустилась вниз, сначала на первый этаж, а потом и вовсе в подвал. Я ненадолго потеряла ее из виду. Двигалась, ориентируясь лишь по звуку ее шагов, четких, уверенных, отдающихся гулом в бетонной тишине.
Узкие проходы, облупленные стены, трубы теплотрассы – ровесницы моих родителей – и сумрак, пропитанный затхлой влагой.
Я кралась в этой полутьме, ощущая себя крысой, которая, выбравшись из норы, усиленно шевелит усами, втягивает воздух, прислушивается. Зрение было не то чтобы совсем бесполезным, но только на него полагаться было бессмысленно.
Оттого я скорее не увидела, а ощутила: между мной и Катариной появился еще один. Он дышал не тяжело, но явно: так, словно красться, преследовать было ему внове. И хотя этот некто и старался, выходило у него дурно, громко выходило.
Когда Катарина вышла в полосу неровного света, что бросал запыленный оранжевый аварийный фонарь, я успела увидеть спину коротышки и летящие в девушку иглы заклинания. Такие сразу не убьют, но пригвоздят намертво. Самое то, чтобы выпытать нужную информацию.
Успела лишь выкрикнуть: «Берегись!» – когда инквизиторша крутанулась на месте, уходя резко вниз и вбок и выпуская уже свое чародейское плетение. Магическая сеть, пущенная стражем из рук, как из пращи, в нападавшего, спеленала тело Виджея.
Я вышла из темноты.
– И незачем так орать. У меня было все под контролем, – досадливо бросила через плечо Катарина и, уже обращаясь к незадачливому убийце, добавила: – Ну что, кто будет говорить: я или ты?
Девушка бесцеремонно схватила рыжего коротышку за чуб и помотала его голову из стороны в сторону. – Кто бы мог подумать… Уважаемый ученый, и так…
– Ты ничего не понимаешь, идиотка, – прошипел он. – Я не буду говорить! Я отказываюсь! Я требую защитника!
Смотрела на то, как побагровело лицо коротышки, как раздувались его ноздри, и… эта реакция мне отчего-то не нравилась. А еще слух царапало шипение. Едва уловимое, на грани инфразвука. Меж тем Катарина достала маленькое зеркало и бросила в подернувшуюся рябью гладь:
– Я его поймала. Присылайте группу сопровождения.
И почти сразу же заклубился туман телепорта, из которого один за другим вышли пятеро в инквизиторской форме.
Катарина указала на коротышку, оплетенного заклинанием:
– Забирайте! Нападение на инквизитора.
Виджея подняли, причем сразу за руки и за ноги, безо всякого почтения к его сиятельной персоне и поволокли в телепорт. На удивленно-заинтересованный взгляд в мою сторону, дескать, что штатский тут делает, медноголосая командир махнула рукой:
– Этот со мной.
– Капитан, вы телепортируетесь с нами в отделение? – прозвучал вопрос все того же любопытного инквизитора.
– Сейчас, ребята. – Катарина выглядела уставшей и изможденной: тяжело идти в темноте, точно зная, что тебя попытаются убить, но при этом неизвестно, кто и когда именно.
Вызванные «ребята» исчезли в телепорте вместе со связанным коротышкой, а Катарина присела на бетон и тяжело вздохнула.
– Ну что, я твое условие выполнила… – начала было она.
Я позволила себе усомниться:
– Все, что можно предъявить этому низкорослому – это нападение на инквизитора, но в остальном… Он может с легкостью отрицать свою причастность к подтасовке фактов по делу Лима.
– Мои ребята, когда знают точно, что подследственный это совершил, умеют развязывать языки. К тому же это тот случай, когда можно добиться принудительного ментального сканирования.
– Ну что, теперь дело за тобой, – инквизитор начала подниматься с бетонного пола, – пошли.
Голос, прозвучавший из темноты, заставил нас обеих вздрогнуть и остановиться.
– Я бы так не торопился…
Шелест листьев, падающих с деревьев в осенний штиль, белая манжета с запонками с монограммой «ФО» и черный смерч, раскручивающий свою воронку на ладони, торнадо, казалось, вбирающий в себя те крохи света, что были в подвале.
Его лицо еще не показалось из темноты, но я уже знала, кто это будет.
– А я по ошибке обвинила в предательстве Аарона…
Франческо вышел к нам не таясь, он даже приветливо улыбался мне, как старой знакомой. А я смотрела на черную бездну в миниатюре, что он держал в руке, и понимала: проиграла. Окончательно и бесповоротно. Судя по тому, как побледнела Катарина, ставшая похожей на экспонат музея мадам Тюссо, в голове стража мысли были аналогичные.
– «Пожиратель душ», – одними губами прошептала она. – Запрещенная магия запертой бездны.
– Отрадно видеть вашу осведомленность. – Франческо улыбнулся одними губами. Сейчас он не напоминал мне уже того беззаботного парня. Двуликий Янус мог бы обзавидоваться способности к такой метаморфозе. – А раз вы знаете, что это за заклинание, уверен, и объяснять не нужно, что мертвые вы мне интересны даже больше, чем живые.
А у меня перед глазами стояла картинка: зимний вечер, за окном вьюга, а в камине горит огонь, теплый плед – один на двоих. Мы с Лимом, закутавшись в него, пьем горячий липовый чай с малиной, согреваясь после прогулки. А мой несносный, любимый рыжий рассказывает о своей работе, уже бывшей работе, о примененном одним из преступников заклинании, именуемом «Пожиратель душ». Оно из раздела запрещенной магии, за применение которой – пожизненное заключение, и примечательно тем, что вытягивает, пожирает душу, оставляя телесную оболочку. И умелому магу, применившему его пусть и без дара некромантии, становятся подвластны все воспоминания своей жертвы, правда, ненадолго. Но иногда достаточно и десяти минут, пока мозг окончательно не умрет, чтобы узнать нужную информацию. Так что Франческо не обязательно нас пытать. Все, что нужно, он узнает и так.
– И не пытайтесь позвать коллег, – насмешливо протянул наг, обращаясь к Катарине, заметив ее смазанный пасс. – Соглядатаи из вашего отдела уже отбыли. Преступник же пойман почти с поличным, – его губы изогнулись в кривой усмешке. – Виджей всегда был слишком вспыльчив, импульсивен и неосторожен. Я верно предположил, что он подставится.
У меня же в душе воцарились пустота и какое-то безразличие. Единственный вопрос, который еще волновал, – зачем? Его-то и прошептала онемевшими губами.
– Все просто, девочка, – то, с какой насмешкой он это произнес, должно было меня задеть. Но есть порог, переступив который тебя покидают обычные чувства. Так произошло и со мной. – Мне нужно было стать на голову выше всех остальных кандидатов. Показать, что я – жертва грязных козней соперников. Что я не такой, как эти маразматики. Так и получилось. Сначала обвинение, нелепое, абсурдное, в сговоре с отошедшим от дел другом-следователем. История любви бывшего помощника главы инквизиции и юной девушки, жертвы обстоятельств, – простые обыватели это любят. Поэтому, как ни парадоксально, но шумиха вокруг моего имени, выпады Хольги, Виджея, Барто – все это обеспечило мне симпатии со стороны обычных магов, большинство электората, как говорят в твоем мире, Света, – закончил он.
Я покачнулась и, чтобы не упасть, сделала маленький шаг вперед. Камешек, на который при этом наступила, вылетел из-под ноги и, ускакав в темноту, обо что-то звонко ударился.
«Труба», – отстраненно подумала, вдыхая спертый воздух с характерным душком. И тут даже не сознание, подсознание, которому приличествуют инстинкты, и в первую очередь основной – самосохранения, завопило. Труба, характерный запах протухшего, шипение, что так и не прекратилось, хотя наг стоял неподвижно. Газ, обычный бытовой газ, нашедший лаз в изрядно погрызенном временем и ржавчиной стояке.
– Скажи, неужели предательство друга, убийства, ложь стоят этой несчастной должности? – задала риторический вопрос, не особо рассчитывая на ответ. Лишь в надежде потянуть время.
И тут Катарина совершила отчаянный рывок, выкинув руку вперед. Она попыталась выпустить во Франческо серебряную звезду. Как оказалось, инквизиторы в своем арсенале имеют не только заклинания, но и заговоренное оружие.
Наг уклонился. Сюрикэн просвистел мимо и впился острием в ржавое брюхо трубы. Струя обжигающей воды под напором окатила Франческо, и наг потерял контроль над заклинанием. Оно сорвалось с его руки, мгновенно увеличившись в размерах, обвив всех троих кольцом. Тьма начала вращаться вокруг меня, Катарины и Франческо с немыслимой скоростью, все сужая круг. Я чувствовала себя в эпицентре торнадо, а Катарина, истерично рассмеявшись, протянула:
– Ты говорила, чтобы пауки попали в банку и сожрали друг друга? Так вот, твоя мечта отчасти сбылась. Этот каракурт умрет в собственной ловушке, и мы вместе с ним.
Франческо не обращал на нас внимания, ошалело переводя взгляд на движущуюся по кругу с безумной скоростью стену из тьмы, и, вытянув ладони вперед, пытался обуздать свое детище. Но магия бездны была беспощадна ко всем, даже к своим создателям. Вырвавшаяся на свободу, она высасывала жизнь и силу из всего, что было вокруг. Оттого Катарина безуспешно ломала уже третью капсулу телепорта, а я не могла влить энергию в матрицу временно́го переноса.
Кольцо все сжималось, стирая в пыль бетон и железо. «Прямо как песок заносит пирамиды в Гизе», – пришло отстраненное сравнение. А потом подумалось: – «Интересно, а магия бездны тоже, как и эти самые пирамиды, не боится времени?» Терять было уже нечего, и я, сделав шаг к Катарине, оказалась с девушкой спина к спине.
– Держись за меня, – бросила через плечо, соединяя ладони и закрывая глаза.
Тьма поглощала магию, но я не буду кастовать заклинаний. Лишь время в его чистейшем виде. Не материя, не энергия, просто время, пущенное в противоход с той же бешеной скоростью, что и торнадо. Два круга. Один внутри другого.
– Что ты собралась с нами сделать? – прокричала Катарина, и ее голос потонул в вое Франческо: нага затянуло его же заклятие.
– Сама точно не знаю. В крайнем случае, мы станем двумя скелетами. Очень древними скелетами.
Когда мой дар впервые назвали, я очень удивилась. «Скользящая по спирали времени» – вот как полностью он звучал. Тогда еще удивилась: почему скользящая? Почему по спирали? И только сейчас, раскручивая временну́ю воронку, поняла: а ведь действительно спираль, огненная, со сполохами – от кармина до синеющей белизны, такая яркая, что слезятся глаза под плотно сомкнутыми веками.
Сужающийся круг тьмы, расширяющийся – света. Они сошлись на бешеной скорости. Смерч, который я контролировала из последних сил, отдавая всю себя, растворяясь в безумном, безжалостном потоке. Я стала самим временем, не отдельной песчинкой, которой отведен лишь краткий миг жизни. Было ощущение, что принадлежу Вселенной, что родилась и умерла одновременно, что я была и при строительстве Великой Китайской стены, и при падении колосса Родосского, что мимо меня свистели ядра в Аустерлицком сражении, и бомбы, падающие на Хиросиму. Пришло осознание: я – само время. Вот только собственные воспоминания поблекли, выцвели и казались такими далекими… Детство, стершееся напрочь, школьные годы, от которых не осталось ничего… Еще немного, и забуду и саму себя, и того, кого люблю.
Одна часть меня вопила от осознания этого. Так нельзя. Неправильно.
Вторая же стремилась туда, где покой, где вечность, где ты – реальность прошедших эпох и небытие одновременно.
Звук, напоминавший комариный писк, раздражающий, все же пробился через рев пламени, через временны́е заслоны:
– Лим, вспомни о Лиме и вашем ребенке, – почти шепот, заставивший меня вспомнить, казалось, уже успевшее забыться.
Ребенок – новая жизнь, новый виток времени. Мое дитя. Оно должно жить. Эта мысль, как якорь, резко брошенный в воду, заставила дернуться назад, вытянула из пучины обезличенного временно́го потока.
Я открыла глаза и увидела, как пламя пожирает тьму, как ветер времени мгновенно старит все вокруг.
Это позже я узнала, что воронка, которую создала, вытянув в настоящее временной пласт в несколько тысяч лет, была способна поглотить не только заклятье «Пожирателя», но и состарить, превратить в пыль половину Парижа. А пока я пыталась обуздать собственную стихию. С трудом, до безумия боясь вновь раствориться во временно́м потоке, я подчиняла ее себе, усмиряла, стягивая кольцо, шипя от боли и перенапряжения.
Уже заканчивая, не сразу сообразила, почему Катарина, вцепившись мне в плечо, крикнула:
– Здесь сейчас все рухнет. Держись! – и тут же нас поглотил телепорт.

Питер, октябрь 2018 г. 

Осень – с недавних пор я ее полюбила. Это время тихой радости и время несбывшихся надежд, шуршащих осколками золотых листьев, время, когда впервые встают на крыло, примеряют оскал, когда солнце светит, но не греет, а моросящий дождик шелестит по крыше и ветви рябины склоняются под тяжестью рубиновых гроздьев. Осень – время осознания старых как мир истин и открытия новых рубежей. Прекрасное, хотя и грустное время.
Я брела по усыпанной кленовыми листьями дорожке под руку со свекром. За нами конвоем шли двое инквизиторов. Не в камере – и то ладно. Чуть округлившийся животик тянуло. Его постоянно тянуло, что бы ни делали целители.
Врачи так и вовсе разводили руками, поражаясь, как я умудряюсь вынашивать малыша: постоянный тонус, который не могли ликвидировать ни один спазмолитик и ни одно успокаивающее. По результатам УЗИ было обнаружено несколько гематом на стенках, недалеко от плода. Добавить к этому отвратительные анализы крови… Но мало́й внутри меня так просто сдаваться не собирался, рос вопреки всем медицинским прогнозам и чувствовал себя там вполне нормально.
А вот свекра наша эскапада здорово потрепала: он ссутулился, изрядно прибавилось седины и морщин. Но остался все такой же сноб: драповое пальто, сидящее точно по фигуре, белоснежная рубашка и манжеты, галстук, пришпиленный булавкой, занятной такой, в виде кадуцея…
Почему-то последнее меня и смущало. Я порылась в памяти, силясь вспомнить, где видела подобный.
Глава ордена! Точно, у него была такая же булавка, но…
– Сегодня глава ордена Смотрящих официально ввел Марио в должность Распределителя, – помолчал и, видя, что я никак не реагирую, продолжил: – Как же все-таки хорошо, что новый Творец судеб не только силен даром, но и чист душой.
А я же спросила невпопад:
– А правда, что все члены ордена Смотрящих приносят клятву действовать в первую очередь в интересах этого самого ордена?
Свекор сбился с шага и с запинкой ответил:
– Да.
А я продолжила:
– И даже пожертвовать собственным племянником?
Мой спутник побледнел.
– Как догадалась?
«Как? Хороший вопрос», – подумала про себя. Два месяца – неплохой срок для раздумий, для того чтобы вспомнить каждую деталь, жест, улыбку, нечаянно оброненные слова.
«Ты самый талантливый из всех», – слова свекра на свадьбе и то, как он пожимает руку Франческо.
Брошь в виде кадуцея, с которой Таргос не расстался даже в Венеции.
А еще: именно Дейминго-старшему принадлежала идея найти нового Распределителя. Именно он, виртуозно манипулируя, направлял меня через время и пространство к своей цели. Даже та книга с генеалогическим древом Медичи – его «нечаянная» находка.
Старый интриган все верно рассчитал. Вот только зачем?
Мы уже давно остановились, и наш конвой тоже замер чуть поодаль.
– Я отвечу на ваш вопрос, а вы на мой, – холодный, спокойный голос. Кто бы знал, чего он мне стоил. Хотелось вцепиться в лицо Таргоса.
Старик рукою в перчатке сжал трость так, что по дереву пошла трещина. Тоже волновался. Изрядно.
– Кадуцей. Эти две змеи, обвивающие жезл, вас и подвели.
Дейминго посмотрел на серебряных предательниц.
– Вот уж на что бы не подумал, – протянул он. – Что же, я готов ответить на второй вопрос.
– Зачем вы сделали это? Лим же ваш племянник.
Таргос замолчал. Надолго. С неба начал накрапывать мелкий моросящий дождик, такой, меж капель которого сквозит хандра. Я уже не чаяла услышать ответ и собиралась развернуться и уйти, чтобы никогда больше не видеть этого демона в своей жизни, но тут он заговорил:
– Сильные маги вырождаются. Без Распределителя за пару сотен лет останутся только искры дара. Бывший Творец судеб хотя и изрядно зарвался, упиваясь властью, но был необходим, а когда он исчез… Нам нужен сильный вероятник во что бы то ни стало. Барто, Хольга, Виджей, Лакшай, даже Франческо – это лишь жалкие пародии. Ни один из них не мог и десятой доли того, что должен уметь истинный Распределитель. Мы с братьями ордена искали упоминания в летописях, генеалогических книгах о тех, кто когда-то был наделен даром подобной силы, в надежде, что наследие в спящем виде есть у одного из потомков…
– И нашли Марио Медичи? – уточнила я.
– Да. Но проблема была в том, что у него не оказалось потомков. Его отправили на костер слишком рано. И об этой истории забыли на время. А потом, накануне свадьбы, я увидел тебя, ту, которая сумела совершить невероятный временной прыжок.
– Но я же рассказала о своем даре после… – начала и осеклась, увидев грустную усмешку Таргоса.
– Кто ты, я понял сразу, как только увидел. Магоснимки институтки с даром временницы, ставшей последней жертвой безумного Распределителя, я в свое время изучил особенно придирчиво.
– Но если вы обо всем знали заранее, почему вам было просто не попросить меня вытащить Марио из его времени?
Таргос грустно улыбнулся.
– Официально это сделать было невозможно. Вмешательство во временной поток незаконно. На подобное не дал бы одобрения совет архимагов. Это одна из причин.
– А другие?
– Другая, – поправил свекор, – Лим. Племянник ни за что бы не дал использовать тебя. – Старик замялся, но потом, решительно выдохнув, закончил: – Временной интервал был огромный. Слишком велика при подобном переносе вероятность смерти скользящего. При такой переброске дар забирает больше, чем дает, и твое сознание могло раствориться в потоке, вытолкнув тело в нашу реальность. Но тот, кто перемещался бы с тобой и не имел дара временника, не пострадал бы.
Я слушала его слова, сцепив зубы. Таргос, ради достижения высокой цели, ради всеобщего блага, не пожалел своего племянника, загнал меня в такие условия, что иного выхода, как приволочь на распределительское кресло нового достойного, не осталось, умело отсек иные варианты развития событий и получил желаемое. Но какой ценой? Обвинил Лима в том преступлении, которого он не совершал, заставил меня преступить закон временно́го бытия, выдернув из шестнадцатого века Марио.
Свекор после своей речи буквально впился взглядом в мое лицо. Чего он ждал? Слез? Обвинений? Истерики? А я… развернулась и молча пошла прочь.
Мне в спину полетело грустно-одобрительное:
– А ты изменилась.
«Ну да, раньше бы я не стала сдерживаться, а высказала все, что думаю по этому поводу», – подумала, но остановилась и, обернувшись, вслух сказала совсем другое:
– Изменилась. Как и время вокруг. Но что осталось прежним – это совесть. Она чиста. А вот как вы будете жить с грузом предательства – не представляю.
Он так и остался стоять. Один на аллее под все усиливающимся дождем. Без зонта, в сером драповом пальто и шляпе, с тростью в руках. Я уходила и чувствовала взгляд Таргоса спиной. Прощальный, неотрывный, тяжелый.
Один из конвоиров приблизился ко мне и вежливо спросил:
– Домой?
Его голос вырвал меня из задумчивости. Мысли разлетелись стаей воронья.
– Нет, в департамент, – ответила тихо, – как обычно.
Каждый день все эти два месяца я навещала Лима. Муж, несмотря на все запреты и увещевания целителей, как только смог стоять на ногах, вернулся на службу. Хотя и не на прежнюю должность. Это был беспрецедентный случай, когда осужденный вновь становился стражем. Причем такому повороту событий удивилась не только я, но и глава отдела магического правопорядка. Последний, к слову, как только вскрылась вся подноготная с Франческо, сам пришел к Лиму и посетовал, дескать, такой следователь и не на службе. Вот если бы Дейминго вернулся в отдел… Сказал скорее для красного словца, пытаясь загладить ошибку своих подчиненных, не проверивших навет, а ринувшихся арестовывать. А Лим возьми и ответь, что рад вернуться в департамент.
Глава инквизиции не смог отыграть сказанного назад, и уже через неделю лицезрел демона у себя в кабинете в форме рядового следователя. Мне же супруг объяснил свой поступок тем, что, не уйди он тогда со службы, узнал бы обо всем заранее и наверняка ареста удалось бы избежать. Хотя, как по мне, это была отговорка. Просто демонюка был из тех, кого бездействие сводит с ума. И хотя Лим и пытался показать, что со здоровьем все в порядке, но врача не обманешь.
Целители так вообще удивлялись, как он продержался столько с насильственно отнятым даром, да еще и в кенийских магических рудниках. А мой несносный демонюка лишь разводил руками.
Улыбающийся, несмотря на кучу шрамов, абсолютно белую шевелюру и отсутствие дара. Как-то я его спросила: зачем ты взял всю вину на себя, позволил заковать в кандалы, отнять магические способности? Ведь был вариант – все отрицать, рассказать правду, что я виновата в смерти старого Распределителя. А этот, уже не рыжий, седой, обняв меня, ответил: «Потому что не захотел такой участи для тебя. Мужчина должен защищать свою любимую, свою семью всеми силами. И раз обвинение прозвучало – виновного найдут и осудят».
Тогда Лим еще не знал, что все случившееся – лишь хитрая комбинация его же дяди. А Франческо – пешка, умело разыгранная и после скинутая за ненадобностью с доски. Нага использовали так же, как и меня. Правда, не поставили в безвыходное положение, а соблазнили посулами великой власти.
Сейчас для всех именно Франческо стал злодеем, чей хитрый гений и повинен в аресте Лима. Катарина, настоявшая на полном ментальном сканировании своей памяти, хранившей в мельчайших подробностях сцену в подвале, добилась того, чтобы Дейминго освободили и сняли обвинения. Когда муж узнал от своих коллег о том, что друг использовал его для того, чтобы завоевать симпатии толпы, он сначала не поверил. Убедили Лима лишь запись с кристалла памяти и мой рассказ. А еще улики. Франческо, как выяснилось при обыске, вел дневник. И хотя страницы тетради на первый взгляд были пусты… в инквизиции есть не только следователи, но и взломщики заклинаний. Уверенным, размашистым почерком на пожелтевших листах был изложен весь план. Не было только одного – имени того, кто натолкнул нага на идею использовать друга.
И сейчас, заходя в кабинет к мужу, подумала, что некоторые тайны должны оставаться таковыми. Почему-то была уверена, что свекор сам не подойдет больше ни к племяннику, ни ко мне.
Дверь скрипнула, заставив мужа оторваться от очередного протокола, а я, вдруг растерявшись, машинально провела ладонью по макушке. Короткая стрижка, по утверждению Лима, мне безумно шла, но я так к ней и не привыкла.
– Привет! – стряхнула с челки капли влаги и не нашла ничего умнее, чем сказать: – А на улице дождь…
В ответ любимый широко улыбнулся.
Едва успела присесть на стул, как дверь без стука широко распахнулась, явив Аарона. Дракон был всклокочен, из его ноздрей едва дым не шел.
– Лим, она меня достала! – загремел он с порога. – Как ты мог с ней работать целых пять лет? Она мне за пару дней всю печенку выела.
Я недоуменно воззрилась на дракона, однако его поведение пояснил Лим:
– Катарина. И, судя по реакции Аарона, они в чем-то кардинально не сошлись, – демон иронично выгнул бровь.
Лим, и до этого бывший сдержанным, после предательства Франческо стал более прохладно относиться ко всем, кроме меня. Вот и сейчас – вроде бы приветливо общаясь с коллегой и другом, он держался на расстоянии.
А я вдруг почувствовала, что внутри меня кто-то шевельнулся. И стало не до Аарона, не до суда и свекра. Внутри рос живой человек, только что напомнивший о себе.
Я поднялась и, подойдя к мужу, положила его руку себе на живот. Лим закрыл глаза и улыбнулся.
– У нас все получится. Вместе мы все преодолеем, – прошептала одними губами, глядя на мужа.
Не заметила, когда Аарон вышел, словно почувствовав себя лишним.
Подумалось: «Говорят, ничего не дается даром и за счастье надо платить. За наше мы заплатили уже сполна. И каким бы ни был приговор суда – мы будем вместе».

Эпилог

Питер, декабрь 2018 г. 

Суд, назначенный на третье ноября, сначала перенесли на семнадцатое число, потом еще раз – уже на первое декабря. Это заставляло неимоверно нервничать. Так, в томительном ожидании, пролетела осень и завьюжила зима, расписав окна не хуже гжельских мастериц.
Дни казались похожими один на другой. Заглядывали Аарон и Катарина, с которой мы не то чтобы сдружились, но стали добрыми знакомыми. Забегал Марио, который нет-нет да умудрялся вырваться из цепких лап главы ордена Смотрящих (он стал наставником молодого Распределителя) или удрать с учебы в кадетском корпусе, где пожелал остаться юный нефилим. Кстати, крылья у парня прорезались окончательно, и на них он каждый раз пенял: в дверь проходить с непривычки было неудобно, перья выпадали в самый неподходящий момент, а спать приходилось на животе.
Но в каждом их визите сквозили какие-то неловкость, скованность. Как будто я была неизлечимо больна: пока живая, ничуть не хуже и не лучше их, но точно обреченная.
А Лим… Лим всегда был рядом. Иногда казалось, что у нас одно на двоих молчание, дыхание, стук сердца. Именно благодаря мужу я банально не сошла с ума от ожидания.
Единственным, кому было наплевать на все и всех, оказался наш малыш. Он рос и, судя по анализам, был вполне здоров, невзирая на все мамины переживания.
Вечером накануне суда, который наконец-то должен был состояться, я, закутавшись в колючий клетчатый плед, сидела на диване и читала. Муж, заглянув через плечо, лишь хмыкнул. «Книга династий». Том восьмой, повествовавший о дожах Венеции. Со страницы нам хитро улыбался Пауло Реньер, правивший с 1710-го и скончавшийся, если верить автору издания, в 1789 году.
– А этот прохиндей еще не хотел возвращаться в свое время… – усмехнулся супруг. – Вон сколько всего облагодетельствовать успел. И дамбу от наводнений построил, и мирный договор подписал…
Нарочито серьезный тон мужа вызвал невольный смех. Да и как было не улыбнуться, когда вспомнили, как и сколько раз уговаривали Пауля вернуться в свое время. Но любвеобильный вампир не хотел ни в какую. В результате Лим потерял терпение и пошел поговорить с клыкастиком чисто по-мужски. Объяснить, что Пауль – временна́я аномалия, за которую, если не исправлю, меня накажут.
Говорили мужчины долго и со вкусом. А еще с запахом и без закуски. В результате сих переговоров супруг пришел только под утро, со специфическим амбре и Паулем под мышкой. Осоловелый вампирюга, ухватившись за косяк двери, заплетающимся языком пролепетал:
– Телепо… порити… В общем, отправляй домой, пока – ик! – не передумал, – после столь прочувствованной речи клыкастик рухнул лицом вниз и захрапел.
Лим, стоявший рядом и тоже опасно шатающийся, с превосходством протянул:
– А говорил, что с семи бутылок бургундского даже не захмелеет, – и свалился рядом.

Утро дня, когда был назначен судебный процесс, началось с трезвона будильника, того самого, столь полюбившегося тени-клептоману. У меня рука не поднималась выбросить этот раритет, но каждое утро я сожалела о своей сердобольности: звук, въедавшийся в самый крепкий сон сверлом стоматолога, я тихо ненавидела все больше и больше.
Ванна, завтрак, серое широкое платье, под которым уже не скрыть большой живот – малышу до появления на свет осталась всего пара недель, – пальто и сапоги. Машина под окном.
Дар Лиму так вернуть и не смогли, поэтому магия перемещений стала ему недоступна, а я… я просто не желала лишний раз использовать чары. Лучше уж такси, чем телепорт.
На суд шла, как на эшафот. Под ложечкой сосало, живот тянуло, руки подрагивали. Хотя слушание и обещало проходить за закрытыми дверями, у входа в зал оказалась целая толпа журналистов. От их камер и вопросов меня закрыл Лим.
Входя в светлый, просторный и безликий зал, настраивалась на долгий, изматывающий процесс. А еще бы – столько всего: сбежала из института, инсценировав собственную смерть. Убила бывшего Распределителя, пусть и защищаясь. Несколько раз вмешалась во временной поток, выдернула из своего времени Пауля и Марио (и пусть одного вернула, а пребывание второго в двадцать первом веке постфактум отстоял орден Смотрящих). Добавить к этому неоднократное сопротивление инквизиторам, взлом с проникновением, напуганного до икоты скелета дракона (костяная ящерица, увидев рев пламени временно́й воронки, потребовала расчет и уволилась с должности стража), осушенный фонтан Дворца дожей…
Пока обвинитель зачитывал мои прегрешения перед законом, я рассматривала судью. В парике с буклями и в бело-зеленой мантии, он казался мне неуловимо знакомым. Но вот чем именно – так и не поняла. Морщины, изрезавшие лицо, выцветшая до блеклой серости радужка глаз, сжатые губы… Где я могла его видеть?
За эту мысль цеплялась, как за самую важную, но так и не смогла вспомнить, а потом, когда начали вызывать свидетелей, стало уже не до шепота интуиции.
Среди прочих была Змеевна – директриса института чародеек, и Саламандра – книгочейка библиотеки, и Аарон, и даже Адриано. Последнего, к слову, сперва даже не узнала. Я запомнила его лощеным, перебирающим сердца роковых красавиц оборотнем. А сейчас передо мной стоял исключительный семьянин. Вязаный свитер, белый отглаженный воротничок, удобные немаркие брюки… Но главное – брачная сережка в ухе. Рядом с местом, откуда он встал, сидела рыженькая фейка. Эта девушка не была утонченной красавицей, но она лучилась светом и теплом. И ее мочку украшала точно такая же серьга, что и у Адриано. «Нашел свое счастье, семейное и совсем не роковое», – подумалось вдруг.
Наконец вызвали меня, и… я не успела сказать ни слова. Живот резко скрутило, так что и не разогнуться. Единственное, что смогла произнести:
– Кажется, я рожаю…
Обвинитель попытался возразить, заявив, что это симуляция, но судья, задумчиво почесав подбородок, возразил:
– Похоже, что правда, – и указал на лужу отошедших вод.
Самое интересное, что мнением рожающей вообще никто не поинтересовался. Ударил судейский молоток, и прозвучал приговор:
– Оправдана по всем пунктам обвинения.
В зале сразу же поднялся гул голосов, но громкие удары призвали всех к молчанию. В тишине раздался мой стон, и Лим, наплевав на все, ринулся ко мне.
Судья, не обращая на демонюку ни малейшего внимания, невозмутимо закончил:
– Но дабы в будущем не повторилось подобного, синьора Дейминго обязана в ближайшие пять лет получить высшее магическое образование.
«О нет! Опять!» – простонала мысленно между все усиливающимися схватками.
– По любой, выбранной ею специальности, – невозмутимо закончил судья и, уже поднявшись, добавил: – Заседание объявляется закрытым.
Судья еще не договорил до конца, как зал огласил громогласный рык:
– Бездна вас подери, кто-нибудь вызовет целителей?
Дальнейшее я помнила как в бреду: голос, который советовал мне глубоко дышать и не тужиться раньше времени, целителей, суетящихся вокруг, и суровое:
– У нее стремительные роды, скорее…
Сквозь бред я вдруг почувствовала, что ко мне тянутся не руки, а невидимые то ли ленты, то ли каналы, оплетая тело, соединяясь с такими же, но уже моими… и боль сразу стала чуть меньше.
А затем резкий холодный свет родовой и детский плач.

Держа малыша на руках, я сидела на койке и кормила кроху, когда дверь палаты открылась. Лим, войдя, замер. Его глаза сияли, с лица не сходила улыбка.
– Сын, наш сын…
– Твой-твой… – раздалось насмешливое из-за спины супруга. – Ты даже можешь сказать, что и рожал его наполовину сам…
Показалась макушка Аарона. Под руку наглый ящер держал слегка смущенную Катарину. «Не иначе, его дракон согласился на другую?» – иной мысли не приходило. Слишком бережно, по-особому, держалась рядом с медноголосой наглая крылатая рептилия.
Я недоуменно переспросила:
– Как это – рожал?
Лим смущенно хмыкнул и ткнул болтуна в бок. Но Аарона было не остановить: когда еще удастся так подколоть друга? И в красках описал, как муж, испугавшись за меня, попытался помочь магически, напрочь забыв, что силу у него отняли. В результате его пустой резерв потянулся к моему и теперь… у нас один дар на двоих. Правда, не только он: отныне моя боль – это его боль. Да и жизни наши связаны уже не фигурально, а в самом прямом смысле.
«Так вот почему щекам так жарко», – пришло понимание. Это не мои эмоции, а супруга.
– Видела бы ты, как он ходил по коридору, держась за живот, пока ты рожала… – мечтательно протянул Аарон. – Весь бледный, с капельками пота, и на сочувствующие вопросы непосвященных: «Что с вами?» – мне приходилось пояснять, что у папаши идут схватки и потуги… Лим-то сам не мог – некогда было.
Демонюка все же не выдержал и прошипел:
– Надо было все-таки ощипать твой облезлый хвост, пока он был бесхозным… – Дейминго выразительно посмотрел сначала на Катарину, потом на Аарона.
– Уже поздно, – бесстрашно улыбаясь, заявил дракон, – теперь он весьма хозный, в надежных руках моей невесты, в ее распоряжении и под ее же охраной, – и рассмеялся.
Громкий звук разбудил малыша, и палату тут же огласил возмущенный детский плач. Я посмотрела на личико крохи: глаза, насыщенно-зеленые, достались ему от двоюродного дяди. Мысли невольно вернулись к свекру. Сейчас, по прошествии времени, подумалось: Таргос оказался перед дилеммой счастья одного, пусть и родного, человека или всеобщего блага. Встань передо мной такой выбор… Да не приведи небо!

В освещенной пламенем свечей комнате перед зеркалом в массивной старинной позолоченной раме стоял судья. Сегодня он вынес самый невероятный оправдательный приговор за всю свою почти двухсотлетнюю практику. Мужчина клыкасто улыбнулся отражению, стягивая парик. Дож Пауло умер, как ему и полагалось по человеческим меркам. И в тот же день в Венеции появился Карло Арого – вольный маг, ставший через пятьдесят лет судьей.
– Будь счастлива, Света. Ты подарила мне любовь к жизни, научила видеть ее яркие краски, когда вокруг серо. Именно благодаря тебе я еще в этом мире, а не за гранью. Ведь вампир жив, пока он любит жизнь, пока она ему интересна, – слова вампира подхватили языки пламени свечей.

В это же самое время, когда Пауль стоял перед зеркалом, седой мужчина брел по вечерней, стремительно пустевшей зимней улице. На его душе было так же тоскливо и муторно, как в этот час в грязных подворотнях. Он предал своего племянника, своего двоюродного, еще не рожденного внука, наконец, эту милую девочку Свету, которая не виновата, что родилась с таким даром. Сейчас, когда он осознал в полной мере, что сотворил, раскаяние накрыло его с головой, поглотило волной цунами. Но поздно, ничего не изменить, как бы ни хотелось. А тогда им двигали великие идеалы, клятва ордену… Он ушел из ордена Смотрящих, отрекся от всего, но так и не обрел покоя. Эта девочка оказалась права – за все надо платить. И одиночество – его плата за предательство.
В его кармане раздался характерный щелчок. «Кому я мог понадобиться?» – подумал старик, доставая маленькое зеркало. Стекло затуманилось, и на его поверхности показалась размашистая надпись:

«Я рассказала все Лиму. Приезжайте. Думаю, вам будет интересно увидеть внучатого племянника». 

«Простили. Вернее, простила», – подумал мужчина и безудержно рассмеялся.